Перегрузка

Мгновение спустя он понял, что достиг своей цели. Все огни Милфилда погасли.

Конечно, нужно было выяснить, удалось ли охране передать сообщение или нет, но Георгос продолжал бежать.

В полном изнеможении они добрались до своей машины, стоявшей под деревьями у подножия холма, и лишь тогда облегченно вздохнули. Минуту спустя они уже мчались прочь, оставляя позади темный Милфилд.

— Ты убил этих людей! Ты убил их! — Судя по голосу, Иветта была близка к истерике.

— Я должен был сделать это, — ответил Георгос коротко, даже не повернув в ее сторону головы. Они только что выехали на автостраду, и все внимание он сосредоточил на ней.

Он вел машину осторожно на средней скорости. Сейчас он страстно мечтал лишь о том, чтобы их не остановила за какой-нибудь мелкий грех дорожная полиция. Георгос знал, что на его одежде кровь человека, которого он зарезал. Его кровь была и на ноже. К тому же он обнаружил, что сильно поранил бедро колючей проволокой забора. Нога, которую он подвернул на камне, опухла и болела.

Иветта жалобно пробормотала:

— Тебе не надо было их убивать.

— Заткнись! Или я убью тебя! — яростно крикнул он.

Он мысленно возвращался назад, анализируя каждую деталь происшедшего, стараясь вспомнить, не оставили ли они после себя улики. Они оба были в перчатках и когда пробирались через забор, и когда готовили взрывчатку. Он снял их лишь во время подключения часового механизма и позже, когда стрелял. Но перчатки были на нем, когда он ударил ножом первого охранника, так что отпечатков пальцев не должно было остаться на дверной ручке машины. Отпечатки на револьвере? Да, но он догадался захватить с собой револьвер и избавится от него позже. Иветта захныкала опять:

— Этот человек в машине.

Он был пожилой! Я видела его.

— Он был грязной фашистской свиньей!

Георгос произнес эти слова твердо, отчасти чтобы убедить и себя. Воспоминания о седом мужчине беспокоили его. Он старался выбросить из памяти это испуганное лицо с открытым ртом, этот оборвавшийся крик, когда нож вошел глубоко в тело, но картина убийства возникала перед глазами вновь и вновь. При всем своем немалом опыте террориста Георгос никогда никого не убивал собственной рукой, и теперь ему казалось, что он никогда не сможет привыкнуть к этому.

— Тебя посадят в тюрьму за убийство!

— И тебя тоже, — прорычал он в ответ.

Не имело смысла объяснять, что он уже был осужден за убийства: взрыв на заводе «Ла Миссион» и письма-бомбы, посланные в «ГСП энд Л», гарантировали ему электрический стул или газовую камеру.

— Пойми ты, глупая шлюха! Ты так же замешана в этом, как и я. Ты была там, а это все равно, как если бы ты сама пырнула ножом или выстрелила из пистолета. Что мне суждено, то и тебе. Никогда не забывай этого!

Он мог сказать, что победил.