Незапертая дверь

Катя звонко рассмеялась:

– Ну вы даете! Сарай, забор! Да вам на тысячу сараев и заборов хватит! И еще останется! Это же миллионы! А вы – «сарай»!

Раиса смутилась:

– Ну дочке квартиру в Кишиневе куплю. И сыну. Знаю, что деньги огромные. Не деньги – деньжищи! Только я, Кать, все осознать не могу – в жизни про такие деньги не слышала, не то что держала в руках! И еще – скажу тебе честно – боюсь я! Очень боюсь! Труси`т меня, Катерина!

– Чего вы боитесь? – удивилась Катя.

– Всего! – шепотом ответила Раиса. – Что заберут эту квартиру, что обманут! Что деньги мои тю-тю! Сразу же видно, кто я и откуда! Деревенская тетка, вот и окрутят. А что, такого полно, я по телевизору видала. Особенно тут, в вашей Москве! Что, Кать, я не права?

Катя уверила Раису, что никто ее не обманет. Ну, во-первых, те времена остались в далеких бандитских девяностых. А во-вторых, Катя пообещала знакомого риелтора, бывшую одноклассницу, женщину проверенную и честную.

Кажется, Раиса слегка успокоилась. Но все равно в ее глазах плескались и неуверенность, и недоверие, и боязнь.

Катя зашла в маленькую комнатку метров в десять – спальню."

"Большая кровать, чуть ли не до потолка заваленная вещами. Двухстворчатый шкаф для одежды, у кровати тумбочка, на которой стопкой лежат книги, очки с дужкой, перетянутой пластырем, ночная лампа. Чудесная ночная лампа на устойчивой бронзовой ноге со сливочным стеклянным абажуром, по которому танцевал хоровод голубоватых стрекоз.

У кровати ковер, коврик. Шелковистый, с размытым пастельным рисунком. Старый коврик, определенно старый, и кажется, настоящий, персидский. В коврах Катя разбиралась, ее клиенты обожали настоящие персидские ковры и денег на них не жалели. Над кроватью висела невзрачная акварель: заросший старый сад, вдалеке дом с кривоватой деревянной лестницей, у крыльца старый велосипед и чья-то оставленная – забытая или брошенная – кукла в розовом кружевном платье. Ничего особенного, но сколько было тепла и покоя, домашней милоты, ностальгической нежности и печали в этой небольшой акварельке!

Катя сглотнула слезы.

– Дача это, – тихо сказала Раиса, увидев, как Катя рассматривает картину, – дача, что Мильке снимали, я там была. Еще удивилась – дом какой старый! И сад заброшенный, и никаких огородов. Земли много, а толкового ничего, одни деревья, и те лесные. Подумала еще – нам бы столько земли! Уж мы б каждый клочок засадили! На дачу эту тогда художник знакомый приехал, вот и нарисовал. Говорили, что художник известный, но имени я, конечно, не помню. Что, понравилось? – спросила она.

– Очень, – ответила Катя. – Детство вспомнилось, дача бабушкиной сестры тети Мани. Иногда мы туда приезжали.

– Забирай, – бодро кивнув на картину, сказала Раиса. – Мне-то она… сама понимаешь.