Песнь об Ахилле (ЛП)

Фетида же была низшей из низших богинь, всего-навсего морской нимфой. В наших преданиях эти божества жили лестью и угодничеством, жили милостью, получаемой от более могущественных богов. Сами они почти ничего не могли. Разве что жили вечно.

— О чем задумался? — Ахилл разыскал меня. Его голос громко прозвучал в тишине рощи, но я не вздрогнул. Я почти ожидал, что он придет. Я хотел, чтобы он пришел.

— Ни о чем, — сказал я. Это была неправда. Наверное, это всегда бывает неправдой.

Он сел рядом, ноги его были босы и в пыли.

— Она сказала тебе, что ты скоро умрешь?

Я повернулся к нему, ошеломленный.

— Прости, — сказал он.

Ветер взвихрил над нами серо-зеленые листья, и где-то поодаль я услышал легкое «теп» от падения оливки.

— Она хочет, чтоб ты стал богом, — сказал я ему.

— Я знаю, — замешательство отразилось в его лице, и несмотря на все, на сердце у меня посветлело. Так это было по-мальчишески. И так по-человечески. Родители, что делать, снова родители.

Но один вопрос все еще вертелся на языке. Я не мог успокоиться, не задав его, я должен был знать ответ.

— Ты хочешь стать… — я прервался, борясь с собой, хотя прежде обещал себе не запинаться. Я же твердил про себя этот вопрос, пока ждал его. — Ты хочешь стать богом?

Затененные глаза его показались совсем темными. Я не мог уловить проблесков золота в их зелени. — Не знаю, — сказал он наконец. — Не знаю, что это значит и как это происходит. — Он посмотрел на свои ладони, обхватившие колени. — Я не хочу покидать это место. И вообще, когда это будет? Скоро?

Я растерялся. Я не знал ничего о том, как делаются богами. Я был всего только смертным.

Он теперь помрачнел, и голос его стал громче. — И есть ли на самом деле такое место? Олимп? Она даже не знает, как это сделать. Притворяется, что знает. Думает, что если я стану достаточно знаменитым… — он затих.

Ну, вот это я еще мог уразуметь. — Тогда боги возьмут тебя сами.

Он кивнул. Но на мой вопрос он не ответил.

Он повернулся ко мне, глаза все еще потерянные и полные какой-то отчаянной ярости. А ему едва исполнилось двенадцать.

— Ты хочешь стать богом? — в этот раз вышло легче.

— Пока нет, — сказал он.

Тиски, которые я только сейчас ощутил, чуть ослабли. Пока еще я не теряю его.

Он положил подбородок в ладонь; черты его лица казались сейчас еще совершеннее — будто резной мрамор статуи. — Но я все равно хотел бы быть героем. Думаю, я смогу. Если пророчество правдиво. И если будет война. Мать говорит, что я даже лучше Геракла.

Я не знал, что на это ответить. Я не знал, материнское это ослепление или истина. Мне было все равно. Пока нет.

Он помолчал. Потом резко повернулся ко мне. — А ты бы хотел быть богом?

Тут, среди лишайников и олив, это показалось мне ужасно смешным. Я расхохотался, и спустя мгновение он вторил мне.