Песнь об Ахилле (ЛП)

 — Не опозорь нас, — сказал он.

Прежде чем я увидел большой зал, я его услышал — звук сотен голосов, отражающийся от каменных стен, звон кубков и доспехов. Чтобы приглушить шум, слуги бросились открывать окна, развесили гобелены, дорогие, искусной работы, на всех стенах. Я никогда не видел столько людей в одном помещении. Не людей, поправил я себя. Царей.

Мы были призваны в собрание и усажены на укрытых коврами скамьях. Слуги стояли позади, скрываясь в тени. Пальцы отца вцепились в мой ворот, предупреждая не вздумать шалить.

Злобное напряжение витало в этом зале, где столь много царей и царевичей претендовали на одно. Но все, конечно, знали, как изобразить благопристойность. Один за другим они представлялись, эти молодые люди, являя взорам сияющие кудри, изящный стан и окрашенное дорогой краской одеяние. Многие были сыновьями или внуками богов. Деяния каждого были воспеты в песне или двух. Тиндарей приветствовал всех по очереди, дары слагали в центре зала. Царь предлагал каждому представить своего соискателя.

Мой отец был тут самым старшим годами, не считая человека, который, когда дошла до него очередь, назвался Филоктетом. «Сподвижник Геракла», — с понятным и мне благоговением прошептали позади нас. Геракл был величайшим из наших героев, и Филоктет был среди его ближайших соратников, единственный, кто еще оставался в живых. Волосы его поседели, а сильные пальцы были жилистыми и ловкими, признак искусного лучника. И действительно, позже он взял в руки лук — самый большой, что мне доводилось видеть, гладкого тиса с рукоятью, обтянутой львиной шкурой. «Лук Геракла, — сказал Филоктет, — переданный мне по его смерти». В наших краях лук презирали, как оружие трусов. Но никто не смог бы так сказать об этом луке; сила, требуемая для того, чтоб натянуть его, смирила нас.

Следующий муж, с глазами подведенными как у женщины, назвал себя. «Идоменей, царь Крита». Он был высок и строен, и его длинные волосы свисали до пояса. Он преподнес редкого качества оружие, двусторонний боевой топор. «Символ моего народа». Его движения напомнили танцовщиц, которые нравились моей матери.

А затем был Менелай, сын Атрея, сидящий возле своего неуклюжего, похожего на медведя брата Агамемнона. Волосы Менелая были рыжими, цвета раскаленной в огне бронзы. Тело его было сильным, мускулистым и пышущим здоровьем. Дар, который он преподнес, был дорогим, прекрасно окрашенным одеянием. «Хотя госпожа и не нуждается в украшении», — добавил он, улыбнувшись. Сказано было хорошо. Хотел бы и я сказать что-либо столь же удачное. Я единственный был тут моложе двадцати лет, и я не вел род от богов. Возможно, белокурый сын Пелея был бы тут на своем месте, подумал я. Но его отец держал его дома.