След

Скорее всего клиенты «Другого пути» не интересуются бильярдом, и обшарпанный стол с его красным сукном – свидетель прошлой жизни этого заведения. Вполне вероятно, что «Другой путь» был когда-то чем-то иным. Все было когда-то иным.

– Я возьму еще один, – повторяет он.

Женщины, работающие здесь, называются хостессами и требуют соответствующего отношения. Джентльмены не щелкают леди пальцем, а ведут себя прилично и уважительно. Иногда кажется, что они делают тебе одолжение, позволяя зайти в бар и потратить деньги на этот жиденький «Кровавый рассвет». Поуг поворачивает голову и видит рыженькую.

На ней коротенький джемпер, под которым полагается носить блузку. Но блузки нет, и джемпер с трудом прикрывает то, что требуется прикрывать. Рыжая старается не наклоняться лишний раз, а если и наклоняется, то только чтобы сменить скатерть или поставить стакан. И еще она наклоняется перед избранными, теми, кто дает хорошие чаевые и знает, как вести беседу. Им позволено посмотреть. На груди у нее фартучек – квадратик из черного материала размером с лист писчей бумаги, держащийся на двух тоненьких бретельках. Наклоняясь, чтобы поговорить или поставить стакан, она хихикает, и фартучек отвисает под тяжестью грудей, так что они едва не выпрыгивают, но в баре темно, а к столу Поуга рыжая не подходит и, наверно, никогда не подойдет, так что заглянуть за фартук ему не суждено.

Эдгар Аллан Поуг поднимается из-за стола у двери, потому что не хочет кричать, чтобы ему принесли еще один «Кровавый рассвет», да и не уверен, что ему так уж хочется выпить. Он думает о пластиковом ярко-оранжевом апельсине с зеленым стебельком-соломинкой, вспоминает связанное с ним разочарование и проникается ощущением несправедливости.

Стоя у столика, он опускает руку в карман и достает двадцатку. Деньги в «Другом пути» то же самое, что кусок мяса для собаки. Рыженькая идет к нему через зал, и ее туфельки на каблучках-гвоздиках как будто ставят громкие точки на деревянном полу. Она вертит тем, что скрыто под фартучком, и виляет плотно обтянутыми юбочкой бедрами. Вблизи видно, что она далеко не молода. За пятьдесят. Даже, пожалуй, ближе к шестидесяти.

– Уходишь, милый? – Не глядя на него, она забирает со стола двадцатку.

На правой щеке у нее родинка, подведенная, наверное, карандашом для глаз. Он бы и то справился с этим лучше.

– Я хотел заказать еще один.

– Мы бы все этого хотели, милый. – Ее смех напоминает визг кошки, которой прищемили хвост. – Подожди немного, и я принесу.

– Бесси, девочка, где мое виски? – спрашивает неприметный мужчина за соседним столиком.

Поуг видел его раньше. Видел, как он приехал на новом серебристом «кадиллаке». Старый, за восемьдесят, в голубом костюме из жатого хлопка, с голубым галстуком.