След лисицы на камнях

– Вот именно, полечили бы. Полечили бы, да не вылечили. Тут, паря, медицина бессильна. Когда я эту, гм, новость узнал, веришь – первый раз за многие годы себя живым почувствовал. До этого болтался… как цветок в проруби. Есть человек Василий, нету человека Василия – никому от этого ни горячо, ни холодно. Да и мне самому тоже пофигу все. Пустота внутри. Холодная такая сволочь… Ни солнце не радует, ни дождик, даже баба пройдет мимо – годная баба! вот такенный бабец! – Василий развел руки, – а ты зенки ей вслед пучишь, и ничего в тебе не шелохнется. Думаешь: помереть бы скорей, Господи! – От беспредельной тоски в его голосе Бабкину стало не по себе. – А тут бац! Товарищ доктор, заботливый такой, чисто мамаша, пихает в больничку, к моргу поближе. Эх, я взбодрился! Сразу жизнь почувствовал! Как она меня, падла, за яйца берет… Поганая житуха у меня была. Как ни повернешься, все плохо. Умел бы я Бога просить, может, молился бы, но у нашего брата одна молитва: сесть да повыть. И тут Нинка! Притащила меня сюда… Я с год всему заново учился: как дышать, как ложку держать, как в постели засыпать… А еще под открытым небом можно, во! На воздухе!

– На воздухе ты, должно быть, и раньше спал, – осторожно сказал Бабкин.

– Пока Нинка меня не подобрала, я по Москве валандался, какой там воздух, – отмахнулся Василий. – А тут лежишь как человек… Сеном пахнет, травой… Не бьет тебя никто, не орет, не гонит… Ни одна тварь тебе ботинком не засадит под ребра. У меня, было дело, башку подпалили. – Он провел ладонью по макушке. – Волосня полыхнула и сгорела, как одуванчик. Думал, уж новая не отрастет. Нет, смотри-ка ты: прет почище, чем трава… Лучше бы девке достались.

– Непростая у тебя жизнь была, – нейтрально сказал Бабкин.

Василий тщательно раздавил окурок в земле.

– Погодь… Мусорить не хочу.

Он ушел и вернулся с банкой из-под шпрот.

– А ты чего спросить-то хотел?

– Почему ты на пожар не успел?

– А-а, вон оно что! – Василий понимающе кивнул. – Думаешь, я ее грохнул? Бабу эту, которая пропала.

– Я ее ни живую не видал, ни дохлую. Одни только разговоры слышу: тра-та-та! тра-та-та! Все про Верку талдычат. Слушай, паря… – он замолчал, озабоченно шевеля пальцами, – давай договоримся: я тебе – про ту ночь как на исповеди, а ты про это молчок. Никому ни полслова. В деревне ведь знаешь как: в одном конце пернут, на другом толчок обвалится. Не заложишь меня Нинке?

Василий с тревогой взглянул на сыщика.

– Отец, ты меня в неловкое положение ставишь. Я сейчас пообещаю, что не выдам тебя, а потом окажется, что ты Бакшаеву снасильничал и в саду зарыл, – сказал Бабкин, подстраиваясь под его речь. – Сам понимаешь…

Бродяга молчал. Пальцы, будто помимо его воли, слабо двигались, отдаленно напоминая игру на невидимом фортепиано.