Сто причин поверить

– А прямо сказать: ребята, артистка не сама, ей помогли, расследуйте… Так нельзя?

– А так нельзя. Наверху не поймут и не одобрят. Кстати, как там твой Долдон? Починила?

– Ага! – фыркнула Настя. – Починила так, что он теперь каждый час стал звонить.

О Настином детстве с дедом и историю будильника Грибов знал. Как-то долго сидели в машине, наблюдая за подозреваемым, выговаривались до прозрачности.

– А ты его подушкой накрывай, – посоветовал Грибов со смешком. Тут же напрягся. – Блин, Смотров звонит. Сиди тихо…

Разговор занял не больше минуты. Валера только успевал говорить «так точно». Отключившись, вытер пот со лба, покосился на Настю.

– Говорил же, что крут наш майор.

– Что, прямо догадался, что я с тобой рядом? – недоверчиво глянула Настя.

– А то! Говорит, смотри за ней – за тобой то есть. Смотрите, говорит, аккуратнее. Чтобы ничего не вылезло до поры до времени. Что-то еще хотел добавить, но не стал. Потом, говорит.

– На тему упавшей в оркестровую яму артистки. Как там ее?

– Она самая. Что-то там с ее падением не так. Ладно, скоро подъедем, давай подумаем, как и с чего начать…

Сложная штука – удача. Сложная и справедливая. Это только кажется, что к кому-то она все время передом, а к кому-то незаслуженно задом. Кому-то постоянно раздает плюшки, а кому-то дырки от бубликов. И видится тем – вторым – в этом страшный злой умысел. И начинают они со временем ненавидеть тех, кому постоянно везет. Ненавидеть и гадить им. Иногда тайно. А иногда и нет. И в какой-то момент кажется невезучим завистникам, что вот-вот, еще немного, и сами они окажутся в победителях. Будут смотреть свысока на тех, кому еще вчера завидовали. И, может, даже…

Может, но не факт, отщипнут от своей удачи долю малую им – жестоко наказанным.

Так большую часть жизни думал и наслаждался отмеренным ему судьбой везением Николай Федорович Баклашкин. Думал, совершенно упуская из виду тот факт, что везучие дни, отведенные ему Господом на этой Земле, не бесконечны. Они стремительно исчезают. Тратятся безвозвратно. И вот потом, когда все у него поменялось, он принялся тосковать, злиться, а потом и вовсе сжигать свои дни в тщетных ожиданиях.

– Ты бы лучше сделал что-то полезное, – обычно ворчала его жена, когда еще была рядом с ним.

– Для кого? С какой стати? – возмущенно отзывался Николай Федорович.

– Для себя, Коля. Чтобы быть счастливым.

– Я и так счастлив, – огрызался он.

– Наблюдая за Яковлевым? За тем, как он растет по карьерной лестнице? Как множится его благосостояние?

Когда она вспоминала о человеке, которого Баклашкин ненавидел всей душой, возникал скандал. И нередко заканчивался рукоприкладством. Не то чтобы он сильно поколачивал свою жену, нет. С синяками она не ходила. Но ладонью по спине мог ударить. Или пинок отвесить.