Сумерки

Я подняла руку с ключами и расцепила пальцы — в воздухе мелькнула, как молния, белая ладонь и беззвучно подхватила их.

— Ты уж полегче, мой пикап — гражданин весьма преклонных лет.

— Очень разумное замечание, — одобрил он.

— А на тебя мое присутствие никак не действует? — из последних сил поддела его я.

Его подвижные черты снова изменились — лицо приняло спокойное, теплое выражение. Он ответил не сразу — сначала просто наклонился ко мне и медленно, легко провел губами от моего уха к подбородку и обратно. Я задрожала.

— Несмотря ни на что, — наконец пробормотал он, — реакция у меня лучше.

Надо было честно признать — когда скорость оставалась в разумных пределах, вел он отлично. Как и многое другое, это давалось ему совершенно без труда. Он почти не следил за дорогой, но шины ни на сантиметр не отклонялись от центра полосы. Он придерживал руль одной рукой, а другой держал за руку меня. Иногда он смотрел на заходящее солнце, иногда на меня — на мое лицо, мои волосы, которые трепал ветер из окна, на наши сплетенные вместе руки.

Он поймал какую-то «пенсионерскую» волну и принялся подпевать песне, которую я ни разу в жизни не слышала.

— Тебе нравится музыка пятидесятых? — спросила я.

— В пятидесятые была хорошая музыка. Намного лучше, чем в шестидесятые. Или в семидесятые, бр-р-р! — Он передернул плечами. — А в восьмидесятые опять стало ничего.

— Ты мне когда-нибудь скажешь, сколько тебе лет? — осторожно спросила я. Мне не хотелось омрачать его прекрасное настроение.

— А это очень важно? — К моему облегчению, улыбка была безоблачной.

— Нет, но мне все равно интересно, — я скорчила рожицу. — Ничто так не мешает спать ночью, как неразгаданная тайна.

— Интересно то, насколько тебя это расстроит, — ответил он сам себе. Не говоря ни слова, он долго смотрел на заходящее солнце.

— Попробуй и узнаешь, — наконец, сказала я.

Он вздохнул и пристально взглянул мне в глаза, забыв на время о дороге. Что бы он там ни увидел, это его обнадежило. Он снова повернул голову вперед, к солнцу, — красные лучи заходящего светила сверкали на его коже рубиновыми искрами — и заговорил.

— Я родился в Чикаго в 1901.

Сделав паузу, он покосился на меня краешком глаза. Я тщательно убрала с лица любые признаки удивления, терпеливо ожидая подробностей.

— Карлайл нашел меня в больнице летом 1918, мне тогда было семнадцать. Я умирал от «испанки».

Он уловил мой тихий вздох, еле слышный даже моему уху, и снова посмотрел мне в глаза.

— Я сам плохо все помню — это было очень давно, а человеческие воспоминания имеют свойство стираться и блекнуть. — Он ненадолго погрузился в свои мысли, а затем продолжил. — Зато я помню, что чувствовал, когда Карлайл спас меня.