Томминокеры

Это на них выкладывают из квадратиков с буквами слова, играя в «Скрабл».

От платы к пишущей машинке тянулся толстый провод, как от электротрансформатора.

«Нет, все. Отсюда пора бежать. Поймать попутку до Хэмпдена, а там до беспамятства нализаться в «Пурпурной корове». Мне даже не хочется знать, кто такие «эти»…»

Но Джим уже заправлял под валик перфорированный край, а потом привычно повернул ручку сбоку старого «Ундервуда», чтобы зафиксировать лист. Сердце билось все чаще и все сильнее.

– Готово! – крикнул он. – Теперь надо что-нибудь… э-э-э… включить?

Никаких выключателей Джим не видел – и в любом случае не собирался к ним прикасаться.

– Не надо! – ответила Бобби.

Что-то щелкнуло, а потом загудело, как электрический поезд-игрушка. Из-под машинки начал пробиваться зеленый свет.

Гарденер невольно шагнул назад. Ноги не слушались, будто чужие. Странные расходящиеся лучи стали пробиваться и между клавишами. Стеклянные панели, вделанные в бока «Ундервуда», светились теперь, точно стенки аквариума.

Внезапно клавиши начали нажиматься сами собой, скача вверх и вниз, будто под пальцами пианиста. Каретка стремительно поехала вперед, и на листе отпечатались первые слова:

«Отец твой спит на дне морском, он тиною затянут…»

Каретка вернулась на место.

«Нет, я этого не видел. Не верю своим глазам».

Мертвенно-зеленоватый свет продолжал сочиться сквозь клавиатуру и омывать слова. Это радий?

«Выпьем сухого «Рейнгольда»…»

Строчка буквально вылилась на бумагу в мгновение ока. Движения клавиш были неуловимо быстры.

Господи, неужели это все правда? Или же розыгрыш?

Перед лицом нового чуда разум поэта дрогнул и жалобно позвал на помощь Шерлока Холмса. Розыгрыш, ну конечно, розыгрыш. Просто Бобби сошла с ума… очень творчески.

Каретка вернулась к началу.

«Это не розыгрыш, Гард».

Каретка снова поехала, и тарахтящие клавиши отпечатали перед округлившимися, стекленеющими глазами Джима:

«Твоя первая догадка была верна, я делаю это из кухни. Слышал о светочувствительных фотоэлементах? Ну вот, а прибор за пишущей машинкой – мыслечувствителен, он четко улавливает все мои мысли на расстоянии до пяти миль. Стоит отойти дальше – начинается путаница. Если отъехать на десять, то вообще все глохнет».

Большой серебристый рычаг слева от каретки сработал дважды, передвинув бумагу с тремя безупречно отпечатанными сообщениями вверх на несколько строчек. И безумие продолжалось.

«Так что сам видишь: мне было необязательно торчать за пишущей машинкой во время работы. «Мам, посмотри, я без рук умею!» Два-три дня мой бедный старенький «Ундервуд» пахал как лошадь, а я свободно могла работать в лесу или у себя в подвале. Но чаще всего, говорю тебе, вообще отсыпалась.