Томминокеры

Впрочем, рассудила Бекка, если уж Иисус умел превращать обыкновенную воду в вино и воскрешать мертвецов, то, наверное, ему ничего не стоило при желании заставить исчезнуть какашки, присохшие к шерсти какого-нибудь ягненка.

Пару раз Джо пытался убрать картинку с телевизора; теперь-то жена поняла почему. О да-а-а! Мать его! Разумеется, ему было что скрывать.

– Мне просто кажется неправильным, что Иисус стоит на телевизоре, когда мы смотрим «Частного детектива Магнума» или «Полицию Майами», – сказал он тогда. – Давай переставим его на твой письменный стол, Бекка? Или… О, знаю! Пусть стоит у тебя на столе всю неделю, а по воскресеньям, когда ты смотришь Джимми Сваггерта или Джека Ван Импе, может возвращаться на телевизор.

Спорим, Джимми Сваггерт ему по вкусу гораздо больше, чем полицейские из Майами?

В другой раз он заявил:

– Когда настает моя очередь приглашать всех на вечер покера, приятелям это не нравится. Им просто неловко становится блефовать под пристальным взглядом твоего Иисуса.

– А может, им неудобно оттого, что азартные игры – потеха дьявола? – возразила Бекка.

Тут Джо, лучше всех приятелей игравший в покер, не удержался от замечания:

– Дьявольская потеха? Да на нее был куплен твой любимый фен и твое любимое колечко с гранатом! Давай тогда продадим их, а деньги переведем Армии спасения! Где-то у меня валялась их квитанция…

И Бекка позволила переворачивать трехмерную картинку по четвергам, раз в месяц, когда эти раздувшиеся от пива похабники являлись к ней в дом, чтобы резаться в карты… Но и только.

Теперь-то она понимала истинную причину, почему мужу так не терпелось избавиться от картинки.

Джо все это время подозревал, что она – волшебная. Или нет, лучше сказать: «священная». Волшебство – для язычников, каннибалов, охотников за скальпами, католиков и прочего люда, но сводится-то все примерно к одному, так ведь? В любом случае Джо явно чувствовал, что в этой картинке присутствует нечто особенное и что именно благодаря ей однажды будет открыт его грех.

Конечно, Бекка и раньше подозревала неладное. Джо больше не приставал к ней по ночам, что было огромнейшим облегчением (секс оказался, как и предупреждала мать, отвратительным, грубым, порой болезненным занятием, и всегда унизительным), а кроме того, его воротник начал время от времени пахнуть духами, а это уже отнюдь не радовало.

Она бы, наверное, проигнорировала взаимосвязь между этими фактами (а ведь аромат появился как раз тогда, когда муж перестал ее лапать), но этого мы уже не узнаем, поскольку седьмого июля картинка на телевизоре «Сони» заговорила.