Цыганочка, ваш выход!

 – Что у них получится с этим НЭПом, ещё неизвестно… но вам, Ниночка, действительно пора бросать эти рапсодии на пишущей машинке и вспоминать, что вы артистка. Вавка Кленовский абсолютно прав, у него невероятное чутьё на такие вещи! Если они открыли пивные, значит, скоро будут и рестораны! И под что, спрашивается, они там будут культурно отдыхать? Под свой «Интернационал»?!

Тем не менее три дня спустя Нина сидела на обшарпанной лавке в коридоре РАБИСа в Леонтьевском переулке и нервно запахивала на груди прорезиненный макинтош. Широкие полы плаща должны были скрывать пёструю юбку с оборкой, сшитую из четырёх огромных шалей.

Скатерть пошла на кофту с широченными рукавами. Голову Нины венчал потрёпанный шёлковый платок с бахромой, из-под которого буйно курчавились распущенные волосы, и так глупо артистка Нина Молдаванская не чувствовала себя никогда в жизни. Она уже сотню раз прокляла собственное легкомыслие, заставившее её поддаться напору Кленовского, который сейчас с преувеличенно бодрым лицом сидел рядом, и перепортить свои шали ради сомнительной цели. Напротив восседала Штюрмер в чёрном концертном платье и два племянника Кленовского со скрипкой и гитарой. В глубине души Нина подозревала, что ничем хорошим этот визит в РАБИС не кончится. Через два часа сидения в очереди её подозрения перешли в непоколебимую уверенность.

– Вадим Андреевич, это авантюра. Я не понимаю, что мы здесь делаем, – угрюмо сказала Нина после того, как дверь комиссии распахнулась и выпустила в коридор даму средних лет в сбитой набок сиреневой шляпке и с потёртой шиншиллой на плечах. Из-под шиншиллы виднелось не первой молодости бархатное платье. Дама плакала навзрыд, прижимая к губам скомканный платочек.

Её густо напудренное, узкое лицо показалось Нине знакомым. Её тут же приняла в объятия сухонькая старушка в трауре.

– Нюточка, ну что, что?!

– Невежи… Дикари… Варвары… – глухо донеслось из-под платка. – Столько лет на эстраде… Анну Воронскую вся Москва знала, из «Эльдорадо» выносили на руках… Бешеный успех в консерватории, а сборы, какие были сборы… Боже, боже… Ах, я не вынесу, я яду приму мышиного… Может, тогда они поймут… Куплеты Флорзиньи им «буржуйская песенка», бессовестные санкюлоты… А какой-то там патлатый, в тельняшке, на матроса похож… Так тот вовсе, наглец, спрашивает: «А на что это, гражданочка, вы в конце песни подвываете, как жучка на луну? Эдак по нотам положено?» О-о-о, что же теперь делать…

Не переставая причитать и жаловаться, дама в облысевшей шиншилле стремительно промчалась по коридору и выбежала за порог.

– Товарища Тонского прошу, – устало сказала выглянувшая из двери пожилая женщина в кожаном кепи набекрень и расстёгнутом пиджаке. – А гражданка Баулова может готовиться.