Цыганочка, ваш выход!

 – Да ты что говоришь такое?! Вот ещё, дура, плачет: с кем дочери останутся… Да с нами и останутся! Со мной! Что мы – не цыгане, девок не поднимем?! Да умереть мне, если я их от себя отпущу! А замуж за миллионщиков отдам! И вовсе рано тебе про смерть говорить! Ты молодая, ты выздоровеешь! Тебе только не по станицам болтаться надо, а в шатре как следует отлежаться! Всё, больше шагу из табора не сделаешь, покуда не оздоровеешь!

– Беркуло, ой… – Кежа засмеялась сквозь слёзы, снова закашлялась, долго старалась отдышаться. – Да если я, как госпожа, в шатре лягу, кто тогда вас кормить будет?! Полон табор одних детей да стариков! На всех их – шесть баб с девками! А кругом – голодуха! А мне-то, между прочим, больше всех казачки подают, когда меня этак у них на дворах скручивает! Видят же, что не прикидываюсь, что всамделе помираю! Если я в станицу не пойду, кто добывать станет – моя Дудука шестилетняя? Да ты не бери себе в голову, щяворо… С этим иногда подолгу живут. Моя мать от этого померла, бедная… так пять лет мучилась. Может, помнишь, какая она маленькая, сухая перед смертью была… А может быть, я ещё до морозов дотяну. Может, бог даст, ещё и перезимую с вами.

Больше Беркуло не говорил ничего и молча сидел рядом с Кежей, глядя на то, как всё больше и больше темнеет небо, как гаснет накрытый тучей красный свет над степью, как барабанят по вздувшейся реке капли дождя. Со стороны табора до них доносились звонкие детские голоса, девичий смех, кто-то запел про цветок на краю обрыва. Слушая песню, Беркуло думал о том, что скоро для Кежи ничего этого не будет. Ни тумана, ни пузырей на речной воде, ни дыма костров, ни смеющихся лиц дочек – ничего.

Вскоре Кежа поднялась. Не глядя на Беркуло, отыскала на песке своё ведро, черпнула из реки и пошла к табору. Подождав, пока она скроется в темноте, Беркуло встал и пошёл следом.

Мардо и Глоссик сидели под шатром, сражаясь в «шестьдесят шесть»: потрёпанные карты, на которых едва можно было отличить черви от бубен, так и летали в свете огня. За игрой жадно следили сгрудившиеся вокруг цыгане. Когда Беркуло подошёл к костру, Мардо поднял голову, усмехнулся, и его зубы хищно блеснули в оранжевом неверном свете.

– Сыграешь с нами, морэ?

Мардо бросил карты, встал. Глоссик, смерив сощуренными глазами того и другого, неспешно поднялся тоже.

– Если не передумали, то я с вами, – сказал Беркуло, когда они, отойдя от табора, остановились в полной тумана степи.

– Брат твой тоже? – спросил Мардо. Согласие Беркуло, казалось, ничуть не удивило его.

– Илько?! Ещё чего! – вскинулся Беркуло. – И думать забудь! Какой с него прок, убьют только!

– Да? А мне он говорил вчера, что стрелять умеет.