Цыганочка, ваш выход!

В реке время от времени всплёскивала рыба, словно отвечая ей, тихо фыркали кони, бродившие в высокой траве, изредка ворчала проснувшаяся собака или плакал ребёнок. Из палатки деда Ильи доносился богатырский храп, время от времени прерываемый сердитым старухиным бурчанием:

– Да уймись ты, старый… весь табор от тебя трясётся! Илья, да повернись ты, сделай милость, на бок, шатёр ведь завалится…

Семён лежал на влажной от росы траве возле погасших углей, вслушивался в это полузабытое бабкино ворчание, смотрел в тёмное, закиданное звёздами небо, которое медленно кружилось над головой, спускаясь всё ниже, словно затягивая в себя. Он выспался днём и сейчас, как ни старался, не мог больше задремать. Из темноты тянуло сыростью, чуть слышно стрекотали кузнечики, лунный свет заливал раскинутые крылья цыганских шатров… и Семён чувствовал, как отпускает, разжимается в груди тот жёсткий кулак, в котором, казалось, было стиснуто сердце весь этот год – трудный год вдали от табора, на не нужной ему войне. У своих он теперь… надолго. Навсегда. Войны больше нет. И нет той силы, которая погонит его, Сеньку Смоляко, прочь от этих драных шатров и гаснущих в темноте углей, от скрипучих телег, от лошадиного фырканья, от красной полосы заката… от всего, что ещё в детстве вошло в душу и засело в ней навсегда.

Так, стало быть, Динка уехала… Семён прикрыл глаза, вспоминая Дину, свою городскую двоюродную сестрёнку, дочь дядьки-хоревода из Москвы. К кочевым родственникам она пришла, спасаясь от ЧК. Почти одновременно с ней появилась в таборе и Меришка – княжна Мери Дадешкелиани. Когда-то обе они учились в одной гимназии.

Видит бог, он её любил. До темноты в глазах любил эту смешную, красивую – такую чужую – девушку с гордой и открытой улыбкой, с чёрными, как у цыганок, глазами. Семён знал: если Мери выйдет за него, он всё сделает, чтобы она до конца жизни об этом не пожалела. И какое-то время даже искренне верил, что у них всё будет хорошо. И сам не знал, когда, отчего появились у него тяжёлые, не дающие покоя мысли. Мысли о том, что обрадовался он рано и скоро всё это кончится.

Меришка могла сколько угодно строить из себя лихую гадалку, сочиняя сказки про марьяжного короля и злодейку-даму деревенским бабам. Грех спорить, у неё хорошо получалось. Но Семён видел: среди чёрных и глупых таборных девчонок Мери всё равно светится звездой. Чистой и чужой. Он хорошо помнил то раннее утро, когда проснулся в своём шатре от истошных криков снаружи. Голосили, перебивая друг дружку, Дина и Меришка, и по накалу воплей было ясно: с мига на миг девки сцепятся всерьёз. Семён осторожно выглянул из-под края полотнища.