Угрюмый герой

— Чего я? — удивился я, бодая воздух в направлении высокой, широкой, наполовину седой, но по-прежнему красноволосой старухи-орчихи, невозмутимо стоящей за своим столом, — Это же твоя бабушка?

— Да! Это моя бабуля! — взвизгнула чуть не выпрыгивающая из штанов полугоблинша, — А что?!

— А то, что я этого не знал, — пояснил я, начиная улыбаться по сторонам тем, кто только-только пополз своими зелеными лапами к кобурам старых как сказки о честности у политиков пистолетам, — Ребята, не дёргайтесь. Положу всех.

То-то эта дирижаблёвая отшельница так бодро и смело топала по местным говнам.

А я, наивный, думал, что её вновь переклинило в другую крайность.

Как говорится, всё застыло в шатком равновесии. Старушка, точнее матёрая такая старушища, продолжала молча стоять и смотреть на меня как Ленин на буржуазию, без малейших признаков страха, Стелла гневно пыхтела, заливаясь краской, а опытные и битые бандюганы количеством в четыре штуки неуверенно мялись, не решаясь-таки схватить свои стрелялы за рукоятки.

— Лоскутик, — в напрягающей уже тишине раздался не голос, а самый настоящий глас из недр сильно пожилой красноволоски, — Что за шкета буйного ты притащила? И где мудак Зак?

— Папа умер, — доложила юная полугоблинша, а затем сделала то, что пережившие множество невкусных впечатлений девочки делают, оказавшись внезапно рядом с старшим родственником.

Упала на задницу и разрыдалась в тридцать три ручья.

Мы с гром-бабкой переглянулись.

Кажется, резня откладывается.

— Ну что же, — сказал я через час, вспоминая про отложенную резню, — А теперь я должен буду вас убить.

По крайней мере тебя, Рингвальда.

— Не торопись пись-пись, — не моргнула и глазом Рингвальда Лоркхостр, бабушка Стеллы, — Поспешишь — людей насмешишь. Сначала выслушай.

Почему бы и не послушать? Волей могучей старушенции её нестойкая и не шибко-то и умелая охрана была изгнана, после чего, перейдя в другую подземную комнату (поменьше и поуютнее), Стелла Батьковна начала трещать без умолку, продолжая размазывать по зеленой мордашке сопли и слезы. Единственное, из-за чего я еще оставил обеих в живых было то, что полугоблинша, рассказывая свои офигительные истории о печальном прошлом, настоящем и будущем, упомянула меня именно как Виктора Мадре, потомка Должника.

Значит, кое-какое понимание дивчина всё-таки имеет.

Натрещала внучка достаточно на смерть бабки… да и свою, наверное, тоже. Нет, ну в самом деле, ну какой здравомыслящий человек пойдет на прорыв из этих катакомб, таща за собой девчонку? Нет уж, доктор сказал в морг, значит в морг.