Зултурган — трава степная

Вывод устраивал и старшего и младшего: русские без калмыков обошлись бы в любом случае, а калмыки давно вымерли бы, не будь их хан таким ловкачом…

— Я вычитал у Пушкина, — сказал учителю Вадим, — что сто лет тому назад часть калмыков ушла за пределы России. Пушкин пишет и о причинах: несмотря на заслуги калмыков в охране южных границ России, русские приставы, пользуясь наивностью и трудолюбием калмыков, жестоко угнетали их, творили беззаконие, поступали как с крепостными. Жалобы степняков не доходили до царя, и тогда кочевники снялись со своих мест.

Араши закурил, обдумывая ответ.

Ему нравился этот русоголовый студент с открытым ясным взглядом.

— То произошло не сто лет назад, а сто сорок, — уточнил Араши. — Великий русский поэт правильно понял причину волнений в калмыцком стане. Притеснения были, и сейчас их можно встретить бессчетно. Не зря тогдашние калмыки говорили с горечью: «Лунь вырвался из пасти дракона, да попал в когти двуглавого орла».

Бергяс хотя и не все понимал, сказанное по-русски, последнюю фразу понял. Догадался он по невеселой интонации в голосе учителя о том, что толмач осуждает притеснителей.

Каких? Прежних, времен крамольного хана Убуши или, может, говорит о нынешнем недовольстве табунщиков? Их сколько угодно! Только дай распустить язык!

— О чем ты так долго говоришь ему? — требовательно спросил Бергяс учителя. — Не забывай, что перед тобой приезжий человек! Бог знает, что у него на уме. Не ровен час, еще поймет, что мы все тут только и делаем, что осуждаем представителей власти. Кто дал нам такое право? Ты ведь и сам, Араши, знаешь: везде люди живут по-разному. Бедствует дурак или бражник по натуре, кому дело не дается в руки… Таких сколько хочешь и среди калмыков и среди русских.

Араши на всякий случай заверил Бергяса, что здесь, у его кибитки, не прозвучало ни одного слова в осуждение нынешних властей. А неверного хана Убуши ругают до сих пор в любом джолуме, чьи корни разрушены уводом в безвестность тридцати тысяч предков…

Бергяс не принял заверений учителя. Лицо его отразило беспокойство, напряжение мысли, решимость. «Вдруг завтра о нашей болтовне здесь узнает попечитель? А знает эта хитрая бестия много! Не только знает, но и докладывает губернатору! За мои хлеб-соль я же и получу выволочку… Нет, дальше продолжать этот непонятный разговор нельзя».

С наигранной веселостью он обратился к собеседникам:

— Дорогие гости! Близок рассвет, давайте нальем по последней и спать. Завтра гал тяялгн по покойному Нохашку. Надеюсь, вы не забыли об этом?

Почтенные старики, а с ними сомлевший джангарчи, пошли вслед за Бергясом к кибитке, будто все заждались его команды.

Борис тоже запросился на отдых, но Вадим продолжал бы разговор с этим толковым учителем до рассвета.