Четвертый эшелон

Литовская прочла его и подняла на Игоря недоумевающие глаза:

— Отдел борьбы с бандитизмом?

— Да, Зоя Геннадьевна, мы именно оттуда. — Муравьев вошел в квартиру и сразу же увидел огромный коридор, весь уставленный стеллажами с книгами.

— Но я здесь при чем?.. Как это может быть? — взволнованно спросила Литовская. — Я…

— Ну, кто ты такая, это мы сейчас узнаем. — Никитин опять полез за папиросами.

— Потрудитесь вести себя вежливо, лейтенант. — Игорю хотелось взять Никитина за грудки и вытолкнуть на лестницу. — И перестаньте курить, это отвлекает.

— Слушаюсь, товарищ капитан, — так же врастяжку, без тени обиды ответил Никитин.

— Я старший оперуполномоченный отдела борьбы с бандитизмом капитан милиции Муравьев, вот мои документы.

Литовская поправила очки и, поднеся удостоверение совсем близко к лицу, начала читать.

— Да, слушаю. — Она вернула документ Игорю. — Чушь какая… милиция, бандиты… Вы не ошиблись?

— Нет, — сказал Игорь твердо, — может быть, мы поговорим в комнате?

— Конечно, конечно, проходите. — Хозяйка отступила, освобождая дорогу.

— Кто еще есть в квартире?

— Останьтесь здесь, — повернулся Игорь к оперативникам, — если что…

— Понятно. — Никитин вынул из кармана пистолет.

Литовская с нескрываемым ужасом посмотрела на оружие.

— Это? — спросила она. — Зачем это?..

— Для порядка, — усмехнулся Никитин, — для полной, значит, расколки.

Игорь резко повернулся и так посмотрел на него, что тот немедленно спрятал оружие.

«Сволочь, — подумал Муравьев, — не человек, а музей пороков, ну погоди, вернемся на Петровку…» — Так куда мне пройти? — продолжал он вслух, обращаясь к хозяйке.

Женщина повернулась и пошла в глубь квартиры. Стараясь ступать по постланной на полу вышитой дорожке, Игорь шел за ней, пораженный блеском натертых воском полов. Он не мог понять, как она в такое время одна может поддерживать в квартире идеальную чистоту. Они вошли в комнату, больше напоминавшую музей. Здесь тоже было много книг, но не это поразило Игоря. На стенах висели акварели. Пейзаж, изображенный на них, был однообразен и суров. Льды. Бесконечные. Уходящие к горизонту. Но именно в этом однообразии и была какая-то мрачная красота, заставлявшая смотреть на них неотрывно.

— Вы любите живопись? — поймала его взгляд Литовская.

— Очень, но такое я вижу впервые.

— Это рисовал отец. Он всегда говорил, что нет ничего прекраснее и величественнее льдов.

— Мне трудно судить, но то, что я вижу здесь, очень здорово. И страшно. Только теперь я понял Амундсена. Помните, он сказал: «Человек может привыкнуть ко всему, кроме холода». На них даже глядеть зябко.

— Я привыкла, — Литовская сняла очки, — привыкла и полюбила этот Север.

— А разве есть другой?

— Конечно.