Девочка со свечкой

— Марина, перенесите следующую встречу на десять минут и сделайте кофе. — Разворачивается и уходит вглубь кабинета.

На месте Марины я бы не поняла — сделать кофе на двоих или только на него, но она, наверное, понимает босса с полуслова.

Дверь остается открытой. Приняв это за приглашение, я поднимаюсь и следую за ним.

Мои кроссовки и джинсы смотрятся неуместно в его кабинете. Здесь просторно, светло и пахнет большими деньгами. Попав сюда, сразу понимаешь, с кем имеешь дело.

Он сидит за столом, в глазах — холодное спокойствие.

Стараюсь смотреть ему в переносицу, чтобы не столкнуться со взглядом, но меня все равно пробирает озноб.

— Здравствуйте, Марк Николаевич.

Oн старше меня на шестнадцать лет, но из вредности я обращаюсь к нему исключительно по имени- отчеству. Он же, в свою очередь, просто не обращал на меня внимания. Для него я была досадным приложением к Насте, предметом мебели, стоящим в проходе.

Но тут уж было ничего не поделать. Свечка очень любит … любила меня. Большую часть каникул я проводила у них.

— Здравствуй, Инга. — Он кивком указывает на место напротив. — Ты изменилась, повзрослела. Надеюсь, научилась вести себя по-человечески. — У него красивый голос, под стать внешности.

— Я не буду извиняться. Вы знаете, что поступили тогда, как мудак.

Он никак не комментирует мой выпад и продолжает:

— Что привело тебя сюда?

— Это ваших рук дело? — без предисловий кладу перед ним свой телефон.

Он опускает взгляд на экран. Едва заметно сжимает челюсти и снова смотрит на меня.

— Не знаю. — Пытаюсь засечь малейшее изменение мимики, но его лицо абсолютно непроницаемое. Хотя, чего я ждала, это часть его профессии. — Может, вы таким образом проверяете, не узнала ли я что-то за это время.

Я говорю это, понимая, что мой приход сюда был полной глупостью. Я действовала импульсивно, доведенная до предела. Мне хотелось слить свою боль.

Кто-то намеренно бьет меня по застарелой ране. Я не верю, что Марк Николаевич мог что-то сделать с Настей, но при этом я помню тот вечер, когда спокойствие ему изменило. Он был в бешенстве. Помню разбитую стеклянную перегородку в их квартире и то, как плакала Настя. Так плачут те, кому озвучили смертельный диагноз: отчаянно и безнадежно.

— Ты меня в чем-то обвиняешь? — крутит в руках ручку.

Нас прерывает Марина. Она расставляет на столе фарфоровые чашки, сахар, молочник, кладет серебряные ложки. Глядя на них, я мысленно хмыкаю. Не изменяет своим привычкам даже на работе. Федорцов окружает себя самым лучшим: одеждой, посудой, специалистами, женщинами.

Настя была талантливой художницей.

Складываю руки на коленях и, когда дверь за секретарем закрывается, озвучиваю то, что не дает мне покоя:

— Это сообщение приходит уже месяц. Каждую ночь.