Дом незнакомцев

Ада Баррингтон? В голове немедленно всплыла песенка, которой научил ее отец: «Билли, мой большой, большой мальчик», и Марни вспомнила, что именно Ада Баррингтон принесла известность этой песенке, когда отец был еще мальчишкой, и он любил прогуливать школу и сидеть на галерке старого «Принцесс-театра» в Норфолке. Ее зеленые глаза засияли, но Пол Стиллмен явно пребывал далеко не в благодушном настроении, так что она не стала рассказывать, что быстро вспомнила Аду Баррингтон, взяла чемодан, который он ей передал, и побежала по ступенькам к Джинджеру.

— Так вот, значит, этот паренек из приюта? — заметил Эррол, когда Марни взяла Джинджера за руку и они исчезли в здании клиники. Эррол посмотрел на Пола. — Когда вам будут нужны снимки плеча?

— Пока не нужно. Пусть он сначала привыкнет к нам, и я хочу его подкормить, прежде чем идти на какую-либо операцию. Он прошел сквозь мясорубку, несчастный малыш, и нервы у него никуда не годятся. — Потом Пол поймал глаза Эррола и нарочито весело поинтересовался: — Вы не теряете времени даром, не так ли, Деннис? Видел, как вы возвращались из парка с Марни.

— Сейчас видели? — Эррол подумал о растрепанных волосах Марни, и его втайне позабавило то, что Пол Стиллмен, должно быть, сделал поспешный вывод о том, что он целовался с этим невинным ребенком. «Забавно, — лениво подумал он, — как до смешного слепы бывают порой очень проницательные люди».

— Она славная девочка, — сказал он, растягивая слова, — игривая, как котенок.

Он стряхнул с пальцев окурок сигареты и неторопливо пошел к ступеням клиники. На его губах промелькнула довольная улыбка, когда он услышал, как Пол дал волю своему гневу, громко хлопнув дверцей машины.

Комната Джинджера была светлой и просторной, окна ее выходили на территорию клиники. Джинджеру надо было исследовать все — комод и шкаф, тумбочку у кровати и даже ковры на полу. Марни распаковала его чемодан и уложила вещи в ящики комода. Закончив, она села на пол около кровати, и тут они с Джинджером познакомились по-настоящему. Дети инстинктивно чувствуют, насколько искренно отношение взрослых, и в детском сердце не было сомнения в чувстве, которое испытывала Марни, прижимая его к себе.

— Мне операцию будут делать, — сообщил он важным тоном, — на плече. — Он потрогал плечо Марни, словно хотел сказать, что однажды его плечо будет таким же прямым, как у нее. Он улыбнулся ей. — У вас зеленые глаза, мисс, как липовые листочки.

От этого сравнения на лице ее мелькнула улыбка.

— Можешь называть меня Марни, — сказала она ему.

Он повторил ее имя про себя и дотронулся до нее удивленными руками. Она была чем-то совершенно новым в его маленькой жизни, до сих пор знавшей только убожество и жестокость трущоб, а потом суровый холод приюта.