Джек Ричер, или Дело

Ей были известны те же факты о моей чувственности; она ощущала, как перехватывает у меня дыхание; знала, от чего моя кожа делается красной и горячей; знала, где мне особенно приятно ее прикосновение; знала, что делает меня практически безумным.

И вот мы начали — долгая медленная подготовка, сопровождаемая отсчетом времени в голове, как будто армия вторжения, готовящаяся к наступлению часа X в день Д; как десантники, смотрящие за приближением берега; как пилоты, наблюдающие в прицел для бомбометания, как увеличивается цель, к которой они подлетают. Долго и медленно, ближе и ближе, долго и медленно, и так целых пять минут. А затем вдруг чаще и резче, чаще и резче, чаще и резче. Стакан на полке в ванной комнате начал звенеть, словно по команде. Он трясся и дрожал. Трубы в стенах приглушенно гудели. Застекленная дверь тряслась; один звук издавало дерево, другой — стекло, третий — замок. Половицы вибрировали, как кожа, натянутая на барабане; стоящий на полу ботинок выделывал па; шерифская звезда выбивала частую дробь по дереву; «беретта», подпрыгивая, колотила по стене, выбивая ритм, отличный от нашего.

Но на этот раз все было иначе.

Я говорю не про нас, а про поезд. Его звук был не таким, как всегда. Он ехал на медленной скорости. Внезапно она еще более снизилась. Дальний грохот был заглушен лязганьем сцепок, скрипом и скрежетом тормозов. Я мысленно представил себе железные блоки, сжимающие обода колес, длинные струи раскаленных искр в ночном воздухе; вагоны ударяют по впереди идущим, образуя цепочку длиной в милю, тянущуюся за сбавляющим ход локомотивом. Деверо выскользнула из-под меня и села на кровати; ее взгляд был направлен куда-то в пространство, она напряженно прислушивалась. Скрипящий звук тормозов не стихал — громкий, скорбный, ничего не выражающий, невыносимо долгий. Но вдруг он стал затихать — отчасти из-за того, что поезд по инерции проехал переезд, и отчасти потому, что он, наконец, почти остановился.

Сидящая рядом со мной Деверо прошептала:

— Ой, только не это.

Мы начали лихорадочно одеваться и через две минуты уже были на улице. Элизабет остановилась и достала из багажника своей машины два фонаря. Один она зажгла, второй протянула мне. Мы бросились к аллее, по одну сторону которой стоял магазин строительных товаров, а по другую — аптека; прошли мимо кучи песка, напомнившей о печальной судьбе Дженис Чапман; прошли мимо кредитного агентства и бара «Браннанс» — и вышли на голый утоптанный пустырь. Деверо шла впереди. С трудом, прихрамывая. Меня это не удивило. У меня у самого подгибались ноги. Но она все равно шла, упрямо и настойчиво, движимая чувством долга. Я понимал, что ее не могло радовать столь резкое изменение ситуации, но служба была для нее превыше всего.