Его сладкая девочка (СИ)

Тут, конечно, ситуация сложнее, Ирину Николаевну, конечно, жалко, как и «Порше», но а что, если меня Вершинин вот так же бросит?

— Что? Почему ты так смотришь на меня? И вообще, что ты ей дала выпить?

— Лучший антидепрессант — водка.

Иру повело в сторону, глаза заблестели, но уже не от слез, Роман усадил ее на диван.

— Ромочка, ну как так, скажи мне? Я ведь влюбилась, с первого взгляда влюбилась!

Ира лепетала что-то невнятное пьяным голосом. И как ее так быстро развезло?

— В кого она влюбилась, я не пойму, а еще с первого взгляда? — Рома ждет от меня ответа.

— Это ты у меня спрашиваешь? У меня про свою бывшую?

— Я, кстати, с тобой еще не договорил про жениха.

— Если ты при каждом серьезном разговоре будешь лезть мне в трусы, мы никогда не договорим.

Говорю все это громким шепотом, чтоб не услышала Ирина, хотя она сейчас на своей, особой волне. Но когда в прихожей вновь звонит домофон, в ту сторону смотрим все втроем.

— А может, это еще одна твоя бывшая или нынешняя? Я вот не удивлюсь.

— Орешкина, ты там не приняла на кухне водочки? Что за дикие фантазии?

— Ну, кто знает. Но если это еще одна баба, я от тебя уйду.

Я вообще сегодня поем, лягу спать? Не квартира, а какой-то проходной двор, и все приходят без предупреждения. Ира сидит на диване, что-то постоянно бормочет и всхлипывает. Мне что, укладывать спать ее в гостиной сегодня?

После того как в домофоне прозвучал зычный баритон Ржевского, Даша быстро убежала в спальню, оставив меня наедине с бывшей любовницей и другом.

— Вершинин, давай нажремся, — первое, что сказал Макс, заходя в прихожую и гремя бутылками в пакете.

— Понедельник, какое «нажремся», Макс?

— Так хреново на душе, сил нет, каяться пришел.

У Ржевского и правда был неважный вид. Волосы растрепаны, пуховик нараспашку, под ним только мятая футболка и спортивные штаны, на ногах кроссовки. Щетиной зарос так, что скоро будет полноценная борода.

— Да похуй, что понедельник, давай выпьем, реально что-то так мерзко на душе.

Он разувается, кидает пуховик на кресло, сразу идет на кухню, я за ним. Слежу, как выставляет бутылки на стол, а из ресторанных пакетов — привезенную нами еду.

— И от чего так херово-то моему верному другу?

Прекрасно понимаю, зачем он пришел и почему ему так хреново. У Ржевского проснулась совесть, наверное, тот сам не догадывался о ее существовании.

Достаю два бокала, стопки в данной ситуации слишком маленькая посуда. Сажусь рядом, внимательно разглядывая друга, тот скручивает крышку с бутылки водки, наливает каждому почти до краев. Тут же сам выпивает залпом, не закусывая, лишь кряхтит в кулак, к своей порции я не притрагиваюсь.

— Роман, прости, друг, прости.