Финита ля комедиа

Представляете, Максим, какая везучая тварь нам попалась?

— Ничего не скажешь, везучая! — согласился Желтовский и поинтересовался:

— Вы позволите дать завтра отчет в газете о сегодняшнем происшествии?

Тартищев озадаченно посмотрел на него и крякнул.

Ну, чертов газетчик, и тут про свои дела не забывает!

Но вслух ничего не сказал и только, когда репортер с Наташей миновали порог, окликнул его:

— Постойте, Максим! Ваше дело, хотите пишите, хотите нет об этом происшествии, но не выходите за рамки разумного. Позавчера мне судебный следователь рассказал о Матвее Сазонове.

О том, что, играючи, девять человек приговорил. Так вот, он на наше несчастье оказался грамотным, газетки любил почитывать. И орудие убийства как раз вы ему в своей статейке подсказали, потому что очень уж тщательно кистень Журайского живописали. Он мигом вспомнил, что у него подобная балда под кроватью валяется… Вот так-то, сударь мой!

— Кто ж знает наперед, как наше слово отзовется? — перефразировал поэта Желтовский и пожал плечами.

 — Так и листовку против мух можно за призыв к восстанию принять! Никто же, кроме вашего Сазонова, не взялся кистень сооружать и черепа крушить? А если я в следующий раз столь же подробно скалку опишу или прялку, а какой-нибудь кретин ею тещу прихлопнет, что ж, теперь и о скалках прикажете не писать?

— Пишите, Максим, пишите, — махнул Тартищев рукой, — разве в моих силах заткнуть этот фонтан? Но в угоду сенсации не поступайтесь здравым смыслом и собственной совестью. Это единственное, что я хочу вам посоветовать…

Федор Михайлович вышел в коридор и огляделся.

По левой стороне — двенадцать дверей, по правой — столько же. Обходить комнаты он не собирался. Проще будет собрать всех жильцов по очереди в одном из номе ров, а вернее всего, в швейцарской или в кабинете управляющего, если таковский чин вообще имеется в этой вонючей гостинице, где среди бела дня ничего не стоит укокошить человека, а никому и дела нет до этого.

Тартищев засунул руки в карманы шинели, покачался с пятки на носок.

Из ближних номеров в коридор просачивались разнообразные шумы — обычные шумы густонаселенного и бедного общежития. Слева плакал ребенок, и кто-то грубым пропитым голосом шикал на него и просил заткнуться. Справа хриплый женский голос поначалу громко и визгливо спорил с кем-то, полностью заглушая своего оппонента, потом та же женщина принялась петь срамные частушки. Каждая сопровождалась пьяным хохотом и подобающими комментариями слушателей.