Физрук-10: назад в СССР

— Понимаешь, — сам прерывает свое размеренное повествование Третьяковский. — Ведь это со мной уже было… В сорок первом… Такой же вот городок в Прибалтике. Рев сирен и наше позорное и горькое отступление, о котором не хочется вспоминать. Только тогда за городом ухали орудия немецкой осадной артиллерии. Горели окрестные хутора и зарево пожаров озаряло улицы, по которым катилась толпа беженцев. На площадях рвались снаряды, осколки выкашивали в толпе кровавые просеки. Рушились опустевшие дома, окна которых с заклеенными крест-накрест стеклами, только что отражали пламя. Дышать было невозможно из-за всепроникающего дыма и пепла. На крыльце бывшей городской ратуши, а ныне — горисполкома, валялся труп полковника — начальника штаба, оборонявшей городок, стрелковой дивизии. Его не осколки убили, он застрелился сам. Наверное, потому, что не выполнил приказ командования фронта не пустить врага в вверенный ему населенный пункт. Никто из солдат и командиров отступающих батальонов и пальцем не пошевельнул, чтобы убрать тело. И жутко, словно марсианские треножники перед гибелью, выли сирены противовоздушной обороны…

Я слушал Графа и кивал. Ведь и я — вернее — Владимир Юрьевич — пережил подобное. Только городок был не прибалтийский, а кавказский. И у боевиков не было полноценной артиллерии, только минометы, но осколки от мин убивают ничуть не меньше, чем осколки от тяжелых гаубиц.

— Философ въезжает в город, — продолжает Третьяковский. — Конечно, здесь ничего не взрывается и не рушится, но на улицах царит ад. Повсюду трупы застигнутых врасплох горожан — изъеденные едким ферментом, который выплескивают смертоносные инсектоморфы. Философ вынужден беречь патроны, поэтому проходит мимо отвратительных сцен, когда крылатые чудовища пожирают мертвых людей, собак и даже кошек. Впрочем — следы сопротивления тоже видны.

Несколько насекомых раздавлены автомобилями, некоторые сгорели, от соприкосновения с контактной сетью троллейбусов. К счастью, погибших людей не так уж и много. Похоже, большинство успело спрятаться. Философ пробивается к гостинице. Ему приходится выстрелить всего три раза — один раз, чтобы защитить собственную жизнь, и дважды, чтобы спасти старушку и старика, видимо, выбравшихся из дому, дабы занять очередь в ближайшем молочном магазине.

К счастью для них очередь эту они занять не успели. Философу пришлось увидеть, что осталось от тех горожан, которые встали раньше. В том числе и с теми, которые оказались в той самой очереди. Ближе к центру города сопротивление нашествию голодного Роя принимает более организованный характер. Философ издалека слышит треск автоматных очередей, рев автомобильных и мотоциклетных моторов. А еще над городом проносятся вертолеты.