Лебединая песня. Любовь покоится в крови

Кстати, что сейчас будут прогонять?

— Первую сцену последнего акта, — сказал Адам. — Мы выбились из графика, из-за этого вторая сцена останется на завтрашнее утро. Хор уже отпустили по домам.

— Вот я и подумал, — задумчиво проговорил Фен, — а не выпить ли нам в таком случае.

— А может быть, мы все же закончим наше с вами интервью, — вмешалась Элизабет, доставая из сумочки блокнот и карандаш.

— Хорошо. — Фен улыбнулся. — Так на чем мы с вами остановились?

Но интервью не суждено было продолжиться. К ним подошла Джудит Хайнс, взволнованная, бледная.

— Нигде не могу найти Бориса. Вы его не видели? — Ее голос заметно дрожал.

— Может, он пошел домой? — спросила Элизабет.

— Нет. — Джудит мотнула головой. — Он бы мне обязательно сказал.

— А почему вы так обеспокоены?

— В последнее время он плохо себя чувствовал, — сказала Джудит. — А сегодня ему стало хуже. — У нее на глаза навернулись слезы. — Пожалуйста, помогите мне.

Фен и Адам встали и отправились искать в разных частях театра. Через десять минут встретились у железной лестницы, ведущей из верхнего коридора с гримерными через чердачный люк на крышу. Адам поверх зеленого камзола и рейтуз франконского рыцаря шестнадцатого века надел пальто.

— Вас не узнать, — сказал Фен с улыбкой.

Но Адам его веселья не поддержал.

— Его нигде нет, — серьезно произнес он. — Наверное, Стейплтон все же почувствовал себя плохо и ушел.

— Может быть, — озабоченно отозвался Фен. — Но почему не сказал жене?

— Вы думаете, его похитили?

— Не знаю, что и подумать. Но эта ситуация мне не нравится. Давайте поднимемся на крышу и посмотрим там.

— Нужен фонарик, — сказал Адам. — На крыше, наверное, темно. Можно свалиться вниз.

Фен, порывшись в бездонных карманах плаща, извлек носовой платок, пачку сигарет, богословский трактат «О подражании Христу», небольшого мохнатого медвежонка, названного в честь английского поэта семнадцатого века Томасом Шедвеллом, и наконец фонарик.

На крыше было морозно. Адам поежился и поднял воротник пальто. На небе не было ни звезды, и луна еще не поднялась, но свет уличных фонарей позволял кое-что разглядеть.

Борис Стейплтон лежал ничком примерно на равном расстоянии от слухового окна гримерной Эдвина Шортхауса и небольшой надстройки, где располагался подъемный механизм лифта. То, что он мертв, было видно с первого взгляда, хотя признаки насилия на теле отсутствовали. Только ссадины, вызванные падением. Рядом следы рвоты.

Они его повернули и вгляделись в красивое молодое лицо, застывшее в изумлении.

С большим трудом им удалось спустить тело Стейплтона вниз по лестнице и занести в гримерную Шортхауса, свободную после его смерти. На пути им никто не встретился, и они стояли некоторое время, тяжело дыша.