Люби меня по-немецки

Сладкоголосый соловей. Грёбаный фашист!

Вижу в корзине для белья его футболку, достаю, рву на лоскутки и пихаю в чемодан. Следом открываю лосьон после бритья и обильно поливаю содержимое. Глупая детская пакость которая меня не красит, но мне надо хоть на что-то излить свою ярость.

Словно поворотом невидимого тумблера включился архив воспоминаний и счётчик прожитых вместе минут. Встреча в забегаловке, барбекю, наше танго и первая ночь. Какой же до одури счастливой я была. Счастливой и глупой!

Шмыгаю носом и прямо из горла отпиваю красное полусладкое тысяча девятьсот девяносто седьмого года. Купила отметить наш маленький юбилей.

Хрен тебе, а не марочное "Мерло", Рейнхард.

Поворот ключа в двери заставляет меня вздрогнуть. Ещё же двенадцати нет, у него должно быть выступление…

Резко смахиваю со щёк слёзы и хватаю ручку забитого до отказа чемодана. Сейчас я выйду, отдам молча его вещи и укажу на дверь. Никаких унизительных истерик и тем более слёз. Такой радости я ему не доставлю.

— А кто-то говорил мне, что хорошо воспитан, — Курт стоит у двери и, сложив руки на груди, улыбается. До чего же красивый. Ровно настолько, насколько гнилой. — Подслушивала у двери гримёрки, признавайся?

— Проваливай! — толкаю к нему чемодан и киваю на дверь.

— Можно мне хотя бы сказать пару слов? Даже смертникам перед казнью разрешена последняя исповедь, — он мягко улыбается и меняет тон на шутливого на серьёзный: — Амазонка, не руби с плеча, давай поговорим.

— Я не желаю слушать подготовленную и тщательно заученную речь. Врать ты горазд — проверено. Просто избавь меня от себя. И прекрати на меня так глазеть, я тебе не ожившая Клеопатра.

Смотрю на него как ортодоксальный еврей-вегетарианец смотрит на свинину. Вся его красота, этот лоск — напускное.

— Убирайся к дьяволу, Рейнхард! Ты бакалавр вранья и вопиющей наглости, и если ты заберёшься на гору своей лжи и сбросишься вниз, то непременно разобьёшься. Тогда твоя маленькая дочка останется без отца и её некому будет сводить на аттракционы, — выпаливаю на одном дыхании и, толкая его в грудь, выпихиваю на лестничную клетку. — Я не хочу тебя видеть и слышать не хочу!

— Ты снова делаешь скоропалительные выводы, как было тогда с Паломой. Если ты просто успокоишься и дашь мне шанс нормально всё объяснить, то…

Но я не даю ему этот шанс: выхватываю из его рук ключи, пинком вышвыриваю чемодан и следом бросаю найденные у двери кроссовки.

Ничего не должно остаться! Ни единого напоминания!

— Проваливай! И только попробуй меня как-то преследовать, — закрываю дверь на два оборота.

— Ульяна, да послушай ты, наконец, — доносится с той стороны его приглушённый голос.