Механизм пространства

Если ты родом из Неаполя, где каждый сапожник – толкователь снов, то знаешь, что покойники часто навещают родных. И соль в гроб кладешь, и подушку «углом на север», и с кладбища возвращаешься не тем путем, которым приехал, чтобы сбить усопшего с толку, а им хоть бы хны. Наверное, поговорить хотят. На небесах не очень-то посудачишь, там больше арфы…

А для неаполитанки молчание – хуже смерти.

На всякий случай он сложил пальцы особым способом, ткнув «рожками» в донну Терезу. Даже не подумав расточиться, бабушка погрозила внуку ножом. Это хорошо, решил Анджело. Значит, Рогатый ни при чем. При жизни бабушка обожала внука, младшего из дюжины сопливых пострелят, и, конечно же, не могла желать любимцу ничего дурного.

– Извини, la nonna, – сказал матрос, краснея. – В ближайшем порту я первым делом пойду не в кабак, а в церковь, и поставлю за тебя свечку. Толстую, как дядюшка Пьетро. Помнишь, он ухлестывал за тобой после смерти деда?

– Помню, – согласилась бабушка. – Пьетро был у меня на похоронах?

– Да, la nonna. И рыдал над твоей могилой.

– Это хорошо. Надеюсь, он до сих пор жив и страдает. Но я пришла не за свечкой, mio bimbo. Я пришла сказать тебе, что катать Сатану по морю – это грех. Большой грех, Анджело! За такие дела черти в аду нарежут ремней из твоей спины. А я огорчусь, глядя на это с облака.

Хлопнули паруса – видимо, в знак согласия со словами донны Терезы. Матрос представил, как ремень, вырезанный из его спины, шкворчит на дьявольской сковороде. В животе забурчало. Ну, и что мешало капитану зайти в Авилес на денек? Астурийцы – мастера готовить фабаду: два сорта колбасы, копченая и кровяная, жарятся со свиной лопаткой, сладким перцем и фасолью…

– Не отвлекайся, – строго велела бабушка. – Я и сама отлично готовила фабаду, не хуже твоих астурийцев. Они кладут слишком много базилика.

Донна Тереза фыркнула и выбросила пучок, принесенный с небес, в море. Выбрасывать нож она не торопилась. Напротив, ухватила лунный луч, шершавый, как точильный брусок, и стала править лезвие. Шарканье стали о желтое точило неслось над волнами к берегу, словно кто-то очень старый брел пешком через Бискай.

Звук вливался в жилы, горяча кровь.

– Анджело, бездельник, ты и в детстве был жуткий обжора. Я тайком от всех баловала тебя добавкой. Сейчас я жалею о своей доброте. Зачем ты катаешь Сатану, l'imbecille?

– Если ты о капитане, – возразил Анджело, – то не надо преувеличивать. В душе Гарибальди – честный христианин. И отличный моряк. Это язык вечно бежит впереди него…

Взмах ножом заставил внука умолкнуть.

– При чем тут твой Гарибальди? Я говорю о вашем пассажире! О датском нехристе! Если ты слеп, как крот, то мне с небес все видно. Его рога торчат на локоть выше головы! А изо рта несет серой…

Анджело задумался. Рогов у синьора д'Алюмена он не заметил.