Мёртвое озеро

Она дала ложные показания, чтобы засветиться в новостях. Мой адвокат разнес ее свидетельство в пух и прах. Все знают, что она лгала, что я не имела к этому никакого отношения. Меня оправдали!

Выражение лица Престера не меняется, он даже не моргает.

– Оправдали вас или нет, однако складывается все не в вашу пользу. То же самое преступление, тот же самый почерк. Так что давайте пройдем по всему материалу, шаг за шагом.

Он кладет поверх первой фотографии другую. В каком-то смысле она лишает меня душевного равновесия ничуть не меньше, потому что на ней я вижу темноволосую девушку со свежим лицом и белозубой улыбкой, которая сидит, склонившись вбок так, чтобы соприкоснуться головами с другой девушкой.

Та, похоже, ее ровесница, белокурая, с нежной задумчивостью во взгляде. «Подруги, – думаю я. – Не настолько похожи, чтобы быть родственницами».

– Вот так она когда-то выглядела – та девушка, Рейн Харрингтон, которую мы нашли плавающей в озере. Милая девушка. Все ее любили. Ей было девятнадцать лет, она хотела стать ветеринаром. – Он добавляет еще одно фото: темноволосая девушка держит на руках раненую, перевязанную собаку.

Это примитивная манипуляция, игра на сантиментах, но я все равно чувствую, как по моему телу пробегает дрожь. Я отвожу глаза. – Милая, славная девушка, у которой в целом мире не было ни одного врага. Не смейте отворачиваться!

Последние слова Престер выкрикивает неожиданно громко и грубо, но если он ожидает, что я вздрогну, то будет чертовски разочарован. Если я не вздрагиваю в тире, когда отдача пистолета бьет по моей руке, то не проявлю слабость и сейчас. Однако это хорошая тактика. Полицейским в Канзасе есть чему поучиться у детектива Престера.

Он переключается с одного тона на другой так легко, так быстро, что у меня нет сомнений, что он где-то этому долго учился… Судя по его акценту, вероятно, в Балтиморе. Он умеет раскалывать настоящих преступников.

Его проблема в том, что я не преступница.

Я неотрывно смотрю на фото, и мое сердце болит за эту несчастную девушку. Не потому, что я что-то с ней сделала, а потому, что я человек.

– Вы содрали бо́льшую часть ее кожи, пока она еще была жива, – продолжает детектив негромко, почти как один из множества голосов, который я слышу в своей голове.

Например, как голос Мэла. – Она даже не могла кричать, потому что ее голосовые связки были перерезаны. Это черт знает что. Насколько нам удалось установить, она была связана по всем возможным суставам, а ее голова обездвижена при помощи кожаной ленты – скорее всего. Вы начали с ее ступней и продвигались вверх. Мы можем точно установить ту точку процесса, на которой она умерла. Живые ткани реагируют, знаете ли, а мертвые – нет.

Я не говорю ничего. Я не двигаюсь.