Одуванчик в тёмном саду

— Конфета! Конфета! Отдай! Мое!

Чертик забился, брыкнул соперника лапками и даже попытался боднуть его рогами. Да, на макушке у него действительно обнаружились маленькие остренькие рожки. Но все напрасно, улешик держал добычу крепко, время от времени сердито встряхивая. Пришелец оказался примерно вдвое мельче упитанного Шойшо.

— Съел! Уже съел! — захлебнулся негодованием домовенок, обнаружив, что в лапках малютки зажат только яркий фантик. — Вор!

Чертик обреченно пискнул, зажмурил глазищи и прижал бумажку к груди изо всех сил.

— Подожди, Шойшо, не тряси его так. Дам я тебе конфету, не жадничай, — мне почему-то стало ужасно жалко воришку. Я протянула руку и очень осторожно погладила существо по пушистой голове пальцем. — Он же совсем маленький. Детеныш еще?

— Он вырастет! — насупился домовенок. Но соперника не отпустил, подумал немножко и, недовольно ворча, протянул его мне так, чтобы удобнее было гладить. — Будет большой вор!

Перепуганный невозможностью скрыться чертенок застыл, как неживой. Но потом, убедившись, что ему не делают больно, наоборот, гладят, осторожно открыл один глаз. Потом второй… и уставился на меня потрясенно, как на восьмое чудо света. На меня, на мою руку, на… конфету, которую я ему протянула.

— У-у-у! — Шойшо аж зажужжал от возмущения, как встревоженный шершень. — Конфета! Моя!

— Не жадничай. Тебе тоже хватит, — я кивнула на стол, где с утра стояла целая ваза сладостей. — Потом возьмешь, сколько хочешь. А эта конфета ему. Он маленький, давай не будем его обижать. Маленьких обижать нельзя. Жадничать плохо.

Все, на меня обиделись. Смертельно.

— Шойшо хороший! А это — вор! Воровать плохо! — объявил улешик и надулся, как мышь на крупу.

— Если мы сами дадим ему конфету, то он ее не будет красть, — хитро предложила я, протягивая вторую вкусняшку все еще плененному чертику. Тот схватил ее свободной лапкой и снова ошарашенно заморгал на меня глазюками. Потом сунул сладость в рот, только фантик шелестнул, и неожиданно стал… краснеть. Весь, от хвоста до головы. Шерсть на глазах наливалась красивым вишневым цветом. А потом малыш свесил голову на плечо, прикрыл глаза и довольно засопел.

— У-у-у! — Шойшо, кажется, тоже заинтересовался переменой цвета. — Наелся! Теперь будет спать. Долго! Мелкий! Глупый! — Все с тобой ясно, — притихшая было в кресле Кларисса встала и поправила платье. — Мало тебе улешей и арахнидов, теперь ты займешься приручением чертей. Ну что же… не сомневаюсь, ты найдешь им достойное применение. А теперь пошли. Замуж пора!

Бархатный голос менестреля завораживал публику. Этим вечером в таверне было не протолкнуться. Как же, столичная знаменитость и его новая баллада.

Толстая кухарка мокро и шумно всхлипнула, утирая глаза краем фартука.