Особые поручения: Пиковый валет

Мне по чистой случайности известны деликатные обстоятельства этой истории. Я вовсе не Эраст Петрович Фандорин, как вы, кажется, подумали. Его высокоблагородия здесь нет. И Ариадны Аркадьевны тоже. Так что вы совершенно напрасно…

– Как нет?! – упавшим голосом перебил Момус и обессиленно рухнул на стул. – А где она, моя кошечка?

Когда ответа не последовало, вскричал:

– Нет, не верю! Мне доподлинно известно, что она здесь!

Вихрем пронесся по дому, распахивая двери. Мимоходом подумал: славная квартирка, и обставлена со вкусом. В комнате с туалетным столиком, сплошь заставленным баночками и хрустальными флаконами, замер.

– Боже, это ее шкатулка. И веер ее.

– А я все надеялся, все верил, что это не так…

Следующий трюк посвящался японцу, сопевшему за спиной. Ему это должно было понравиться.

Момус вынул из ножен шпажонку и с искаженным лицом процедил:

– Нет, лучше смерть. Такого позора я не вынесу.

Прыщавый Тюльпанов ахнул от ужаса, зато камердинер взглянул на опозоренного мужа с нескрываемым уважением.

– Самоубийство – тяжкий грех, – заговорил агентик, прижимая руки к груди и очень волнуясь. – Вы погубите свою душу и обречете Ариадну Аркадьевну на вечные страдания. Ведь тут любовь, ваше превосходительство, что уж поделаешь. Надобно простить. Надо по-христиански.

– Простить? – растерянно пролепетал несчастный камергер. – По-христиански?

– Да! – горячо воскликнул мальчишка. – Я знаю, это тяжело, но потом у вас будто камень с души упадет, вот увидите!

Момус потрясенно смахнул слезу.

– И вправду простить, все забыть… Пусть смеются, пусть презирают. Браки заключаются на небесах. Увезу ее, мою душеньку. Спасу!

Он молитвенно возвел глаза к потолку, по щекам заструились качественные, крупные слезы – был у Момуса и такой чудесный дар.

Камердинер вдруг оживился:

– Да-да, увозич, увозич домой, сафсем домой, – закивал он. – Очень курасиво, очень брагародно. Зачем харакири, не нада харакири, не по-фрисчиански!

Момус стоял, смежив веки и страдальчески сдвинув брови. Те двое, затаив дыхание, ждали – какое чувство возьмет верх: уязвленное самолюбие или благородство.

Победило благородство.

Решительно тряхнув головой, Момус объявил:

– Ну, так тому и быть. Уберег Господь от смертного греха. – Он сунул шпажку обратно в ножны и размашисто перекрестился. – Спасибо тебе, добрый человек, что не дал пропасть душе христианской.

Протянул заморышу руку, тот со слезами на глазах стиснул Момусу пальцы и отпустил нескоро.

Японец нервно спросил:

– Везчи гаспадзя домой? Сафсем домой?

– Да-да, друг мой, – с благородной печалью кивнул Момус. – Я в карете. Тащи туда ее вещи, платья, без… без… безделушки. – Голос его дрогнул, плечи затряслись.