Перстень Ивана Грозного

Маньяк инстинктивно заслонился рукой, лицо его перекосилось от ненависти.

— Ах ты, с-сука… — прошипел едва слышно. — Ты за это заплатиш-шь… дорого заплатиш-шь…

И тут черная тень метнулась в воздухе.

Большая черная птица пролетела над головой убийцы, Лика успела разглядеть длинный крючковатый клюв, круглый блестящий глаз. Черным крылом птица задела маньяка по лицу, он инстинктивно отшатнулся, ступил в сторону — и потерял равновесие, качнулся, ступил в пустоту, какую-то долю секунды балансировал на краю провала — Лика успела разглядеть ужас в его глазах, ужас и удивление.

А в следующую секунду он полетел вниз, в холодную черную глубину…

Лике показалось, что он падал долго, нереально долго — но, должно быть, прошло не больше секунды, и снизу донесся глухой удар и крик боли, перешедший в долгий, мучительный стон.

Ну вот, подумала она, справедливость восторжествовала.

Он получил именно то, что готовил для нее, — теперь он лежит там, изувеченный, но живой, и ждет смерти. Он прочувствует приближение смерти, ее неизбежность…

Но только ей-то, Лике, от этого ничуть не легче — она висит на крюке над темной бездной и ничего не может поделать, никак не может освободиться…

Лебедкин подъехал к металлическим воротам завода. Дуся уже ждала его там — успела быстрее его. Она перекинула рубильник на щитке, ворота разъехались, и машина Лебедкина въехала на заводской двор.

Во дворе этом царило запустение. Тут и там валялись припорошенные снегом ржавые детали, куски арматуры и груды битого кирпича. И посреди всего этого великолепия стояла машина — не новый, но аккуратный синий «Опель». Лебедкин вышел из своей машины, подошел к «Опелю» и потрогал его капот.

— Здесь он, голубчик!

— Может, все же вызовем подмогу? — озабоченно проговорила Дуся.

— Вызовем, — ответил Лебедкин без энтузиазма и вдруг насторожился: — Ты это слышала?

— Что-то слышала… — Дуся застыла, вслушиваясь в настороженную тишину.

И теперь оба напарника расслышали доносящиеся из мрачного заводского корпуса приглушенные звуки — то ли стон, то ли плач.

— Это здесь! — Лебедкин кинулся к заколоченной крест-накрест досками двери.

К счастью, доски были прибиты только для вида, напарники вбежали внутрь и оказались в огромном заброшенном цеху.

Теперь звук, который они услышали с улицы, стал значительно громче. Это был не стон и не плач, а монотонный унылый скрип.

Глаза их не сразу привыкли к полутьме, а когда привыкли, напарники увидели посреди цеха подвешенную на цепи молодую женщину. Она медленно раскачивалась, при этом цепь издавала тот самый унылый и жалобный звук. Голова женщины свешивалась на плечо, она не подавала никаких признаков жизни.

— Неужели опоздали? — вскрикнул Лебедкин и бросился вперед.