Последний ученик да Винчи

И я тогда посоветовал Джиованни про все то помалкивать и донну даже не вспоминать, поскольку костры отца Доминика горят жарко.

И видно по всему, что Джиованни про то забыл, а вот Чезаре да Сэсто очень даже помнит, и то чудовище, что он на греховной своей картине изобразил, — это и есть тот змей с двумя головами, коему поклоняются те восточные еретики…»

Старыгин отложил дневник и уставился прямо перед собой невидящими глазами. «Джиованни Бальтраффио, Чезаре да Сэсто…» — несомненно, речь идет об учениках Леонардо да Винчи. Был там и некий Марко, от лица которого пишутся записки.

Некоторые искусствоведы высказывают мнение, что именно Бальтраффио писал одежды «Мадонны Литта». Дескать, не слишком прописаны складки и все такое. У Старыгина было свое мнение на этот счет. Возможно, таков был замысел самого Леонардо — четко прописать лица, уловить малейшую черточку, малейшее изменение выражений, легкую материнскую улыбку и переменчивый взгляд младенца. Он добился своей цели, потому что люди, любующиеся картиной, обращают внимание только на лица…

Правда ли то, что он сейчас прочел? Возможно ли, чтобы Чезаре да Сэсто сумел написать картину, где вместо младенца на руках у мадонны покоится уродливый монстр? Но ведь Старыгин видел эту картину собственными глазами, держал ее в руках и исследовал ее с помощью специальной аппаратуры! Он сам говорил тогда Маше, что и состояние холста, и краски говорят о том, что картина написана примерно в то же время, что и «Мадонна Литта». Но зачем, зачем все это нужно?

Старыгин почувствовал, что еще немного, и он рехнется от таких мыслей. Не лучше ли сосредоточиться на одной, самой простой. Он приехал в Рим с целью отыскать похищенную картину. Как выяснилось, его кто-то заманил в Рим, чтобы он привез за собой Машу. Маша и картина Леонардо да Винчи связаны. Стало быть, если он найдет Машу, то найдет и картину.

Тут же возникла непрошеная мысль, что если бы пришлось выбирать, кого спасти — Машу или картину, — он выбрал бы девушку. Причем ни секунды бы не сомневался. Мысль эта так его поразила, что он постарался отогнать ее, как несвоевременную.

Дальше в дневнике шли отрывочные записи, трудно поддающиеся расшифровке.

Вот попалось слово, которое он быстро разгадал — «Исида». Старыгин взял себя в руки и заставил внимательно вглядеться в пожелтевшие страницы дневника и сравнивать их с глиняными табличками. Профессор писал наспех, заметки для себя, на первый взгляд в них не было никакой системы.

«Богиня Исида. В греко-римском мире ее называют «Та, у которой тысяча лиц».