Провинциальная история

— Может, еще в силу не вошла? — предположил человек, в котором Антошка не без труда опознал Килишку. Не без труда, ибо на памяти своей вовсе его тверезым не видал.

И тверез. И пьет квасок, а не медовуху или вино зеленое, кислючее, которого Антошка только одного разу и пробовавши был, и то закончился тот раз препечально. Помнится, матушка его подпругою батюшкиною по двору гоняла да кричала матерно, что вовсе его, иродище этакое, прибьет.

А рука у матушки тяжела была.

Даром, кузнецова дочка.

Килишка огладил усы, ровные и будто расчесаные.

Волосы вот стрижены, чисты. Рубаха белая с вышивкою на груди, небось, такие люди по праздничным дням одевают, а не в корчму.

Сапоги юфтевые, да с отворотами.

От дива такого Антошка рот и приоткрыл, чем нагло воспользовалась особо жирная муха. Ну, ее-то Антошка, пожалуй, выплюнул, но в намерении своем укрепился. А потому сложил листочки, чернильницу убрал да и пересел за стол, благо, люди сами подвинулись. Кто-то от доброты душевное подвинул кружку с кваском. Рука же сама лепешку цапнула. Вчерашние, небось… те, что снизу, точно вчерашние, наново пережаренные.

— А чего он? — громким шепотом поинтересовался Антошка у Стасика, хлопчика тихого, застенчивого даже, даром, что в батьку статью пошедшего. Этакому, способному быка одним ударом приголубить, и застенчивость простят.

— Про ведьму баит, — прогудел Стасик. — Всамделишную.

Про ведьму рассказывал жрец Осляпий еще в школе, правда, с тех рассказов Антошка только и запомнил, что ведьмы — бабы зловредные, пакостливые и притом весьма до молодецкого тела охочие. Тогда-то, по малости лет, он не больно-то понимал, об чем речь идет.

А теперь вдруг понял.

— Ага, — Стасик поглядел на Антошку с жалостью, потому как и батька, полагал его человеком бедовым в силу странное никчемушности. — Третьего дня туточки гуляла, по ярмороке. И Гришанька ей помог, а она ему монетку зачарованную дала.

— Он с того свататься пошел, к Переславе, — поддержал Стасика Никанор. Он-то был мужиком лядащим, а оттого злым безмерно, во всяком случае, на язык.

— Ага, — Стаски кивнул важно, будто бы сам тому свидетелем был.

— Их бабка на всю улицу лаялася… до захода на пороге держали.

Уважение, стало быть, оказывали.

Антошка подавил завистливый вздох. В тот единственный раз, когда он решился-таки посвататься, к слову, к той же Переславе, которая была всем хороша, особенно приданным и задницей, ему ворота отворили сразу. И сразу же вручили горшок кислого молока.

Мало того, что кислого, так еще и порченного, даже на блины не годного.

В общем, один убыток с того сватовства вышел.

— А после-то и сговорились.