Провинциальная история

— Точнее некуда… — он помолчал и добавил. — Костей не осталось. Очень голодные были…

Уточнять, кому именно он сочувствует, барон не стал. А то ведь мало ли…

— Возьмите… — свей держал мешок.

— Это… волкам отдайте, — он покачал головой и мешок протянул обратно.

— На кой им побрякушки?

Тадеуш отдал их и отдал бы снова, лишь бы увидеть дочь живой. И сбылось. И… вон она, сидит, грызет пряник, гладит своего звереныша да болтает о чем-то с простоволосой девицей, кажется, Аннушкиной сродственницей. А за ними, снисходительно, строго, тещенька дражайшая приглядывает.

— Возьмешь ли на службу? — спросил свей тихо, тоже на Лилечку глядючи, и волчья желтизна глаз его посветлела, а само лицо будто бы разгладилось.

— Коль понадобится… но большею частью людей.

Свей тряхнул мешок и сказал:

— Того будет довольно. Клятву, коль желаешь, принесу.

Лилечка подняла руку, и на пальце её блеснуло колечко, то простенькое колечко, которые если попадаются кому, то… Козелкович и отсюда видел силу, в нем сокрытую.

А еще нити, что протянулись к свею.

Велеть убираться? А самому… уехать? С Лилечкою? Да на край земли. Или даже за край. Скрыть, спрятать, надеясь, что… что? Старые боги слово свое сказали. И коль приняла она заговоренный перстень, то и судьбу с ним.

…а с другой стороны…

— При жене только не оборачивайся, — сказал Тадеуш просто, по-свойски, еще не смирившись, но…

…если кто и будет хранить нареченную, то этот, со шрамом. Да так, что ни один-то человек дурной не то что не подойдет, не глянет в Лилечкину сторону.

…если сам Тадеуш слаб.

…если он не сумеет землю беречь, то, может, у этих вот получится?

— Знаю, — сказал свей, широко радостно улыбаясь. — У нее нервы слабые.

Как-то так вышло, что Ежи оттеснили.

Сперва, когда еще ехали, точнее ехали Стася с Лилечкою да котами, а Ежи шел, все были рядом. И свеи держались так, будто бы иного и не знали.

А потом приехали и вот…

— Ведьмы, — тихо произнес Евдоким Афанасьевич, появляясь из стены. — Гляди, окрутят еще…

Люди, которых собралось изрядно. Встревоженный Анатоль. Городское ополчение, пусть малым числом, но все же. Козелкович и его дворовые.

Матушка баронессы. Сестра… няньки да мамки, девки дворовые, купцы… всех стало вдруг как-то слишком уж много. И ведьмы, конечно, которые окружили, что девочку, что Стасю, и вдруг оказалось, что сам он, Ежи, тут совсем даже лишний.

— Не окрутят, — Ежи покачал головой, успокаивая всколыхнувшуюся вдруг ревность. — Она… умная.

— Так и они не дуры, — возразил Евдоким Афанасьевич.

— Вы им так и… не явились?

— Обойдутся, — он глядел хмуро, на ведьм, на Стасю, на всех, кто нарушал привычный покой старого дома. А Ежи его понимал.

— Евдоким Афанасьевич, — он решился.