Провинциальная история

Нынешние ведьмы… в них не осталось ни воли, ни желаний собственных. Их… разводят, как разводят соколов или там собак, подбирая подходящие пары. И вы сами с удовольствием бы в том поучаствовали. Да только не вышли.

А стало быть, заявку в Ковен подавал. Получил отказ? Или, скорее, встал в очередь, ожидая, пока сыщется та, которую назовут ему подходящею.

Второй-то маг смотрит, и не понять, что в глазах его.

— Разумно, — согласился Тадеуш, сам не понимая, отчего губы его в усмешке растянулись. — Разумно… да только сила все одно уходит. Их. И ваша.

— Это… еще не доказано.

А то, будто позволят что-то доказать.

—   В   мире  силы  почти  и  не  осталось,  —  Козелкович  поглядел  на  собственные   руки.  Короткопалые,   темные,  мужицкие   какие-то.   Аннушку   они  донельзя   раздражали,  постоянно   про  перчатки   напоминала. А вот ему в перчатках страсть, до чего неудобно было. — И настоящих ведьм тоже. Матушка моя, помнится, говорила, что, в клетке живя, и чудесный сирин в курицу превратится. Поэтому Волков и не позволил дочь забрать… точнее, позволил, но как вернулась, так и принял. И дом свой закрыл. Дед сказывал, что некогда здесь весь ковен стоял с Верховною ведьмой во главе, да только пройти дальше опушки им не удалось. И магам… что тогда, что после. Много их было, желавших добыть сокровища, да ведьмин лес не так и прост.

Может… может, случится чудо и не оборвется последняя нить рода?

— Значит, остается ждать? — уточнил тот безымянный маг, в окно поглядывая. За окном была темень кромешная. Но и она казалась живою.

— Ждать, — согласился Тадеуш. Знал бы кто, до чего тяжело ему давалось это вот ожидание. Но… лес не обидит дитя.

Шумел вдали, и в шелесте его листвы слышалась песня, та самая, слова которой Тадеуш некогда знал, но потом позабыл.

Где ведьма попадает в ведьмин лес

…какая бы баба ни была, молодая или старая, красивая или страшная, умная аль глупая, знай, — всё одно по сути своей любая баба — ведьма.

Спала Стася плохо. Впрочем, не удивительно. Она так и не сумела привыкнуть ни к размерам этого дома, который был слишком велик, пуст и потому страшен, ни к спальне, любезно предоставленной Евдокимом Афанасьевичем, ни…

Она ворочалась в огромной кровати, на которой помимо Стаси уместились бы все котики, да еще бы и место осталась. Прислушивалась к шорохам, вздохам и скрежету, ко всем звукам, которыми наполняются даже скромные городские квартиры, что уж говорить об особняках. Изнывала от духоты под пуховым одеялом, ворочалась, пытаясь не провалиться в пуховую перину, разглядывала черный балдахин и пыталась уговорить себя, что все это, начиная с балдахина и кровати и заканчивая миром, существует.

Что она, Стася, не сошла с ума от одиночества.

С людьми ведь случается.

Но она не сошла с ума, а… сгорела.