Птицеед

Запястий тоже больше не было, до меча не дотянуться. Я чувствовал жжение на спине. Гниль собиралась сожрать меня заживо.

Проклятущий мстительный Светозарный, прежде чем сдохнуть, сумел всё-таки достать меня. Сквозь мутное сознание, через боль, я порадовался, что Оделия этого не узнала.

Ценой своей жизни она остановила тварь, а значит, у полей солнцесветов появился шанс возродиться. И другие, те, что ждут в Иле, не придут, не построят свои ульи вдоль границы Шельфа.

Я приходил в себя. Вновь пропадал в болезненном кошмаре. В секунду ясности сознания понял, что идеальный способ умереть — упасть в воду, захлебнуться.

Это гораздо лучше и быстрее. Но уже не было сил двигаться.

Раус Люнгенкраут был той рыбой, что оказалась на берегу и подыхала медленной смертью.

Шелест дождя. Шорох осыпающихся камушков, их скрип под подошвами. Негромкие осторожные шаги.

Свет тусклой луны. Блики на воде. Ветер, пахнущий гарью, пряностями Ила, корицей и розмарином, ледяной свежестью.

Элфи склонилась надо мной:

— Ты позвал. Мне так жаль.

— Едва тебя нашла. — По её щекам ручьём текли слезы. — Сейчас, Раус. Сейчас. Я помогу.

Раскрываясь, тихо щёлкнул нож, который я ей когда-то подарил.

— Сейчас всё пройдёт, — шепнула она, кладя левую ладонь мне на глаза. — Прости, пожалуйста. Мне так жаль. Так жаль.

Я ощутил вкус крови на языке, в горле, когда она перерезала мне шею, избавляя от мучений. Хотел успокоить её, сказать, чтобы она не жалела. Поблагодарить, что всё сделала правильно, но уже не смог…

Пить вкусную воду — само по себе удовольствие. Пить вкусную воду и тёмный эль владельца «Пчёлки и Пёрышка» — удовольствие вдвойне.

Шмели пели мне колыбельную. Листья шёпотом рассказывали сказки из далёкого детства.

Я потерялся среди ветвей, заблудился в лабиринте корней, уходящих глубоко-глубоко под землю. Далеко-далеко в Ил. Высоко-высоко на луну, в королевство Сытого Птаха.

Мир безначалья, сотканный из багрового зарева древнего пожара, держал меня в грёзах, окутывая враньим крылом тени. И я спал, спал, спал, видя перед собой то Оделию в развевающемся плаще из собственной кожи; то Иду, целующую меня в губы в доме из розового перламутра; то моего брата и плачущую над его телом старуху Фрок в шляпе Когтеточки; то страшную улыбку Медоуса, пожирающего плоть мозготряса.

А потом я очнулся. Всё от того же жужжания шмелей, шёпота листьев, сонного движения ветвей, яркого солнечного света и шелеста перелистываемых страниц.

Шелест страниц был умиротворяющим. Домашним. Родным.

Я полежал ещё немного для приличия, затем, поняв, что этот мир, дери его совы, меня не отпустит так просто, сел, этих самых сов упомянув.

Проём на стволе древа стремительно затягивался, оставляя после себя вертикальную рваную линию, гораздо более яркую, чем две остальные.