Раздевайся, Семёнова!

 Содрав мешающую поросль вьюнка, Знаменский пригласил меня внутрь.

Я вошла, все еще пытаясь сообразить, о чем он.

И тут вдруг до меня дошло. Его желание продать квартиру, переехать подальше от городского шума и пыли, его недавние переговоры с хозяином… все переплелось в простую и изящную мозаику. Все стало на свои места.

Не смея продолжить, я ждала, что он поможет мне, подтвердит мою догадку – чтоб уж совсем дурой не выглядеть, если я ошиблась. Но он лишь улыбался кончиками рта и ждал.

– Ты купил этот дом… – прошептала я.

И только тогда он кивнул.

– А квартира? Продал?

– Нет. Надо иметь пути к отступлению, если ты через год завоешь здесь от скуки. Пока буду сдавать.

– Одуреть… – чувствуя, что мне надо сесть, я так и сделала – опустилась на резную лавочку, огибающую изнутри беседку.

Он купил ее! Купил эту прекрасную усадьбу – здесь в лесном раю, в котором хочется прожить каждую минуту каждого дня…

Я представила нашу дочь – как она весело плещется летом в бассейне, а зимой катается вот с этого самого склона на санках. И почувствовала, что сейчас снова расплачусь. Машинально прижала руку к животу, как никогда желая уже почувствовать то самое, долгожданное «шевеление бабочки»…

– Все в порядке? – Знаменский тут же подсел рядом, накрыв мою руку своей.

Вместо ответа я уткнулась ему в шею.

– Я тебя люблю. И мелкая тоже.

– Мелкая? – рука, гладящая меня вниз-вверх по спине, замерла.

– Наша дочь, – пояснила я.

Виктор слегка отодвинулся.

– Почему ты решила, что это будет непременно дочь? УЗИ ведь еще не было.

– У нас по женской линии всегда первые девочки. До десятого колена.

Знаменский недовольно поморщился.

– То есть вазами в меня будут кидаться уже две женщины?

– Обязательно, – улыбнулась я. – Придется накупить китайских подделок.

Он поразмышлял надо этим и снова обнял меня.

– Ничего, ремень повешу на видном месте. А выйдешь на учебу, найму ей строгую, очкастую гувернантку.

Да, подумала я. Найми. А заодно и мне найми – чтоб я никогда больше не устраивала тебе скандалов, не истерила, не срывала обиду за свое безрадостное детство, за то, как живет моя семья. Чтобы, наконец, поверила, что все это не сон. И чтоб доросла до тебя. Когда-нибудь.

–  Я тоже, – сказал он вдруг.

И меня вдруг прошибло – он ведь в первый раз мне это говорит! Вот она – «точная формулировка»!  Глаза мои заблестели, сердце предупреждающе забилось…

– Не реветь! – строго приказал Знаменский. – У нас еще фотография впереди.

И я не стала. Потому что поводов реветь больше не было – разве что от счастья. Но от счастья ведь можно и улыбнуться.

– Умница, – похвалил меня мой муж.

А потом взял за руку и повел в дом. Наш дом.