Рыцарь умер дважды

Вот отец впервые в жизни выполняет мой каприз, только чтобы присвоить милосердие себе: дарит Вождю дом. А я все больше, все невыносимее ненавижу того, кто сжег однажды мои цветные перья. Потому что сегодня у чужаков важный день, большой праздник — Созидание. Мэчитехьо чувствует, что отец не до конца доверяет ему, и пытается это сгладить: сам зовет нас к своему костру. Но отец не берет меня. Идет один, а мне запрещает и, чтобы не ослушался, запирает.

Это он бросает, прежде чем уйти. В окно я вижу: по обыкновению сутулит плечи, упрямо склоняет голову. Он уже слышит чужой барабанный бой. И не находит себе места.

…Я быстро перестаю крушить покои: кончаются силы, даже окно овеяно магией, не разбить, не сбежать. Я стискиваю зубы, чтобы не орать проклятья; какое-то время беспорядочно мечусь и в конце концов покоряюсь. Сбрасываю одежду, вынимаю из светильников тлеющие цветы, ложусь в постель. Лучше спать и не думать о манящих огнях, не представлять, как отец будет сидеть рядом с Мэчитехьо и задавать глупые вопросы. «Почему вы не верите в Звезды?» «Чем вождь отличен от светоча?» «Неужели вы вправду вольны во всем?». Мэчитехьо будет улыбаться и отвечать, как отвечает каждому, но сколько тоски в его глазах. Он и его народ просто хотят жить! Хотят устроиться под нашим кровом, разве непонятно? Зачем, зачем отец, да и многие жители Форта, так часто напоминают им, что они чужие?!

Так я думаю. На сердце моем обида. Обида, но не тревога.

Ночью меня начинает лихорадить, жар жжет все тело. Попытавшись выйти, я понимаю: двери открыты, магия ушла. Я зову слуг, но они как сгинули, зову отца, доковыляв до его покоев, но встречаю тишину. Тогда я злюсь. Снова. Меня бросили, бросили все, отец до сих пор веселится с изгнанниками. Я пинаю его дверь. Падаю. Едва встав, возвращаюсь к себе, запираюсь и опять ложусь. Мне очень плохо. Хуже и хуже, но больше я рта не разомкну, пока не умру. В чем ценность моей жизни, раз со мной можно поступать вот так? Жар лишает разума, оставляет только злость. Злость сочится слезами из глаз, но я засыпаю. Конечно, я не догадываюсь ни посмотреть в зеркало, ни задаться вопросом, кто снял магию, если нет отца. А ведь это бы многое объяснило.

Мне так же плохо утром, — когда двое «звериных», отцовская стража, вышибают дверь. Так же плохо, когда они пытаются что-то объяснить, а я заставляю замолчать яростным, странно хриплым криком. Так же плохо, когда воины прячут глаза, точно боятся на меня смотреть, и я слышу: «Идем с нами, светоч». Я подчиняюсь. Что-то зовет.

Собравшись, я куда-то бреду за моими сопровождающими. Болит голова, немеют ноги, не отпускает ощущение: из меня выпили почти все соки, а оставшиеся нагревают на медленном огне.

— Я болен. Мне нужен целитель… — шепчу, остановившись, чтобы перевести дух.