Рыцарь умер дважды

То, что тебе лучше, — не гипноз. Я и не умею гипнотизировать. Я просто вылечил тебя, и вылечил бы сколько угодно раз. Ты… — он легко, не смыкая пальцев, берет светляка в горсть и опускает на мою ладонь, — друг.

— Один из тех, кого в той сказке убили?..

Я пытаюсь усмехнуться, но он тут же хмуро качает головой.

— Один из тех, к которым хотелось возвращаться даже из гроба. Но в этот раз тебе… вам с Эммой придется самим прийти ко мне. Скоро я…

Судорога пробегает по лицу, он осекается. Ему больно — наверное, это выражение узнаваемо, к какому бы миру ни принадлежал страдалец. Ладонь движется от ребер к животу, тут же сжимается в кулак. Появившейся улыбке не поверил бы ни один зритель. Тем более, я.

— С тобой что-то случится. Я понял. Могу я…

— Нет, — спешно обрывает он. — Не можешь. Пока нужно другое.

— Что? — Это почти вопль, потому что бледность разливается по коже, и мне чудится, что на темной рубашке обозначилось пятно. Крови? — Да говори же.

— Ты веришь? — выдыхает он. — Хоть чуть-чуть… веришь?

Он замолкает, обессилено жмурясь. Не продолжит, не услышав ответ.

Броня рассудочности может быть крайне крепка — и я всегда гордился своей. Она необходима в мире метафизической лжи, в мире, где каждый второй дурит тебе голову и пытается запустить грязные пальцы в душу. Но броня должна оставаться броней. Не превращаться в неснимаемый панцирь, в тяжелые роговые наросты, закрывающие и взор, и сердце. Я в последний раз смотрю на теплое насекомое, светящееся над ладонью, и выпускаю в траву. Я не стану пытаться развеять его, как морок. Ведь оно живое.

— Верю. Ты не тот, за кого выдавал себя. И ты в беде.

Улыбка становится настоящей — широкой и бесстрашной, я ее знаю. Амбер опускает руку мне на плечо и пытливо вглядывается в лицо.

— Отлично. У тебя ведь с собой оружие? Впрочем… — он не дожидается ответа, — может, оно не понадобится. У тебя будет проводник, и еще ты с Эммой. Она многому научилась, она славная девочка. В ней оказалось немало от сестры.

— Послушай. — Осторожно пытаюсь ослабить его нервную хватку. — Я не понимаю практически ничего, но мне не нравятся такие авантюры, а особенно то, что ты втягиваешь туда молодых девушек, живых или покойных. Ты не тот, кому я доверю Эмму или…

Амбер фыркает, внезапно развеселившись, и упрямо, нетерпеливо мотает головой.

— Не время ворчать по поводу моих устоев! Вскоре у тебя будет славная компания в лице мисс Бернфилд, и она многое тебе объяснит. Путь будет довольно долгим.

Его «не бойся» тонет в донесшемся со стороны озер девичьем крике. Это крик Эммы.

Голос, раздавшийся следом, — глухой, злой, хриплый — тоже трудно не узнать.

— Если ты сын своего отца, — я подступил на шаг к столу, — то знаешь, что делает испуганная толпа после проповедей вроде сегодняшних.