Самец причесанный

Он будет рад новой встрече.

– Объяснила, что не смогу приходить больше – жрицам это не нравится. Но он сможет навестить меня. Я сниму комнату в инсуле, пришлю подругу, и та расскажет, как меня найти. Константин согласился.

– Ты понравилась ему?

– Как и он мне. Константин ухаживал за мной: пропускал вперед, открывал передо мной дверь, в харчевне наливал вина. Потом я узнала, что в их мире так принято. Однако в тот день было очень приятно. Помпония помогла мне снять комнату и сходила в храм, где встретилась с Константином. На первое свидание он пришел с цветами, – мать улыбнулась. – Я так растрогалась, что бросилась его обнимать. А он смутился и покраснел.

– У вас с ним сразу случилось?..

– На третьем свидании. В первые два мы просто разговаривали. Рассказывали о себе, о своем мире, о том, что любим и о чем мечтаем. Говорили и не могли наговориться. А потом он обнял меня и прикоснулся губами к лицу. Я поняла, что это такая ласка, и ответила ему тем же. Мы стали целовать друг друга, а потом, не сговариваясь, сбросили одежды. В первый раз было так смешно! – мать улыбнулась. – Константин не умел ласкать женщин, их у него прежде не было. Что говорить про меня? В лупанарий преторианок не пускают, а заводить мужчину из нол треспарте позор. У меня были Дни, и мы зачали тебя.

– Дальше! – попросила я.

– Свидания продолжались больше месяца. Потом кто-то донес, и в инсулу пришла стража. Мне грозила смерть: за связь с храмовым мужчиной нол казнят. Нас выручила Помпония. Она дежурила внизу и успела предупредить. Стража застала нас одетыми, ложе было не смято. Мы отрицали, что у нас связь. Стража не поверила, но доказательств не было. От меня пахло беременностью, но кто мог доказать, от кого она? Обвинить центуриона претория храмовая стража не решились. Она увела Константина, а назавтра его услали в Малакку.

– Мы ездили к нему. Я была маленькой, но помню.

– Он хотел на тебя посмотреть. Мы встретились тайно. Когда истек контракт с храмом, Константин выпил лекарство, лишающее мужчину возможности иметь детей. Он подписал контракт со мной и переселился к нам. Вот и все.

– Почему мы так долго жили в лагере?

– Я боялась завистников. Свой мужчина у нолы! У сенаторов их нет, а тут какой-то центурион! Константина могли сманить или принудить меня уступить его контракт. Он это понимал и не возражал. Освоил кузнечное ремесло, ремонтировал оружие…

– От него пахло дымом и кожей, мне нравились эти запахи. Еще он чудно пел.

– Меланколие – дульче мелодия, – затянула мать, – меланколие – мистериос амор…

– Мы перебрались в домус, когда я стала трибуном, – продолжила мать, когда мы смолкли. – Его уже не могли отобрать. Но Константин к тому времени болел, и мне не удалось его спасти.

Она пригорюнилась, и я не стала ее тревожить.