Столичный доктор. Том III

— Господин Баталов? Собирайтесь!

— Что случилось? Представьтесь!

Как известно, лучшая защита — это нападение. А я — не какой-то шаромыжник с Хитровки. Даже если меня арестовывать пришли, должны проявлять уважение.

— Виноват, вашсокородь! — вытянулся по струнке полицейский. — Околоточный первого участка Арбатской части Иван Хрунов!

— Что за дело у вас?

— Ваше высокоблагородие, пристав наш, Емельян Алексеевич, плох очень. Уже и соборовали сегодня. Просил приехать, — почти извиняясь, объяснил он.

— Никак нет, на полицейском экипаже.

— Жди, я сейчас соберусь, выйду. А Емельяну Федоровичу из прокуратуры вы не родственник?

— Никак нет, не родня. Однофамилец!

Что ж за день сегодня? Все мои знакомцы, с которыми судьба меня свела в первые дни здесь, вдруг заболеть решили. И если про Пороховщикова с осторожностью можно сказать, что прогноз благоприятный… Сам не заметил, как рука к столу потянулась, по дереву постучать. Говорят, летчики — народ суеверный. Это от них пошла придурочная привычка употреблять «крайний» вместо «последний», им нельзя падать с трапа и накрывать стол может только бортинженер. Но и эти граждане нервно курят в сторонке по сравнению с хирургами. Это мы можем оперировать только в «счастливом» костюме, стирая его каждый день, и ждать, когда освободится «свой» кран, хотя рядом будет незанятый. Хирурги создают целые ритуалы из пути к столу, обработки операционного поля, поговорок и присказок. Да, мы такие.

Что там может быть у Блюдникова? Особенно, если соборовать решили? Елеосвящение только у тех, кто в сознании, значит, не печеночная кома. Асцит с нарастающей недостаточностью кровообращения? Ну это тоже маловероятно, не на острове живет, процедура полуамбулаторная, чтобы тянуть до той степени, когда в животе больше ведра жидкости скапливается. Всех делов — дырку специальной трубочкой проткнуть, и жидкость потихонечку выпустить. Мера временная, но всё же. Остается кровотечение из варикозно расширенных вен пищевода. Нехорошая вещь, придумать способ лечения практически нереально. Имеющимся сейчас у меня не поможешь. Потому что течет не из одной дырки, а из множества. А операцию мало кто перенесёт.

Все осложнения крайне плохие. Смертельно опасные. Организм защиту уже потерял, бороться ему нечем. И даже пересадка печени, будь она возможна, шансов дает чуточку.

До этого дня я у пристава не бывал. Не пришлось как-то. Занимал он квартиру на третьем этаже полицейского дома в Столовом переулке. Дом как дом, только кроме полицейских никто не живет — в гимназиях учителя тоже по месту своей работы часто обитают, как и преподаватели университета — все служат-с.

Хрунов здесь, наверное, свой человек. По крайней мере в дверь не стучал, и знал, что открыто.