Стыдные подвиги

Повсюду башенные краны до небес, динозавры-бульдозеры и целые легионы рабочих, все до единого — черноголовые азиаты. Одна из новеньких башен почти готова, и сверху, с крыши ее, до нас доносятся крики и смех. На фоне алюминиево-серого неба появляются маленькие узкие фигуры, в руках — точно такие же газовые горелки. Коллеги, думаю я. Тоже катают кровлю, только мы — на высоте двадцати пяти метров, они — на высоте семидесяти. Технология, впрочем, идентична вплоть до мелочей.

Егорыч тоже замечает веселье. Сплевывает желтой слюной закоренелого курильщика.

— Ишь, — бормочет он. — Ржут, бляди.

Ему шестьдесят, он тихий, молчаливый, озлобленный человек-уксус. Всю жизнь провел на низкооплачиваемых физических работах, — но не выбился, как Петруха, в бугры, по причине лени и дурного характера, — или, может быть, есть еще какие-то сложности, мне неизвестные. Небольшое количество амбиций — а ведь даже самый вялый и бесталанный имеет свои амбиции — Егорыч сублимирует в ругань. «Блядь» — его универсальная характеристика для любого живого существа. «Блядью» не является только сам Егорыч и его собеседник. Например, если Егорыч говорит со мной, в качестве «блядей» фигурируют остальные члены бригады, — но, отойдя от седого трудяги, я тут же сам превращаюсь в «блядь», а Равиль, подошедший, чтобы прикурить, наоборот, переходит из категории «блядей» в категорию собеседников Егорыча. Таким образом, весь объективно существующий мир для Егорыча определяется как «блядство».

Бугор Петруха тоже отрывается от работы и смотрит вверх — на источник веселья.

— Все это хуйня, — говорит он. — Новую кровлю катать — это не работа. Санаторий. Голая панель! Клади да катай. В позапрошлом году катали техникум в Черемушках — две тыщи метров за четыре дня накрыли. Гасите горелки, обедать пора.

Я молчу. Я знаю цены. Кровли в новостройках катать легко, но строительные концерны нанимают на работу исключительно гастарбайтеров. Сто долларов в месяц и никакого трудового законодательства. Оторвало руку — ступай себе, мирный декханин! Вот телефон, позвони в Душанбе, пусть родственники заберут тебя на твою пахнущую персиками родину.

А мы — и Моряк, и татарин Равиль, и Егорыч — местные, имеем паспорта с регистрацией, право на работу, и нам платят немыслимые для таджикских парней триста пятьдесят долларов в месяц, и в наших трудовых книжках стоят соответствующие печати.

Мы легальные пролетарии. Если кто-то из нас свернет себе шею или обожжет лицо — хозяин фирмы, разумеется, не станет платить пожизненную пенсию, но всегда подкинет на лекарства сотню-другую.

Раз в неделю он приезжает к нам — нелюбезный чувак с красными от недосыпа глазами. Лёня. Кормилец, шеф, жадный буржуй, отец родной.