Святой Грааль

Горвель произнес медленно, все еще часто дыша после стремительной скачки:

— Что скажешь теперь, сэр Томас?

— Что я поеду дальше, а ты останешься, — ответил Томас голосом высокорожденного, как говорил бы с конюхом.

Горвель отшатнулся, рука ухватилась за меч. Он подозрительно оглянулся на Коршуна и его компаньонов. Коршун протестующе выставил ладони:

— Все в порядке! Рыцари все твердолобые. Его можно образумить, только вогнав копье в сердце. Или расплескав мозги боевым топором.

Горвель сказал глухим голосом:

— Тогда образумим!.. Или расплескаем?

Он вытащил меч, уже не рыцарский, как заметил Томас, а короткий, легкий — прежний тяжелый меч уже не удержал бы в искалеченной руке.

Томас смотрел не мигая в нависшую над ним стальную маску. Чувство жалости к получеловеку испарилось. Взгляд его синих глаз, сейчас темных при свете луны, был прям и чист как всегда.

Голос Горвеля забился в железной коробке шлема, похожий на страшную летучую мышь, что ищет выхода, метаясь от стенки к стенке, царапая железо острыми коготками.

— Ты герой штурма башни Давида, ты освобождал Гроб Господень!.. Знаешь, как молиться, должен знать.

Я, правда, никогда не слышал от тебя ничего, кроме имени Пречистой Девы да ругани с церковными словцами. Но сейчас хочу услышать настоящую молитву!

— Настоящая молитва ввергнет тебя в ад еще глубже, — ответил Томас. — Не страшит кара Господня?

— Нам всем гореть в аду, — отрезал Горвель. — Я там буду не один.

Томас видел, как в темноте на теле калики внезапно ослабела веревка. Натянута была так туго, что лопнула со страшным треском, хлопком, словно ударил пастушеский кнут. Все должны были развернуться, броситься с саблями — сердце Томаса облило кровью, — однако все пятеро, включая и подошедшего Стельму, напряженно всматривались в яростное лицо Томаса — он понял, что остальные слышат из посторонних шумов только неумолчный рев близкого водопада да тяжелое дыхание Горвеля.

— Добавлю, — проревел голос Горвеля в стальной башне шлема, — что проживешь ровно столько, сколько продлится твоя молитва!.. Но только молись громко, чтобы мы разобрали каждое слово.

Калика за их спинами медленно выдвинул из-за спины руки с обрывками веревок, на землю капала темная кровь. Лицо калики было перекошено страданием, вместо глаз зияли темные провалы.

— Ну? — потребовал Горвель люто. Он чуть нажал на рукоять меча, острие пропороло кожу на горле. Томас ощутил, как побежала тоненькая горячая струйка. Странно, даже обрадовался, ощутил облегчение: не только калика теряет кровь!

Коршун сказал досадливо:

— Это ж рыцарь! Гордый. Станет молиться, как же!

— Почему не станет? — заверил Горвель. — Еще как станет! Только подозреваю, что он, хоть и клянется на каждом шагу именем Пречистой, ни одной молитвы не знает.