Святой Грааль

Или больше, не помню.

Томас спешил, не отрывая обалделого взора от некогда широкой, теперь сгорбленной спины. Меч он сунул в ножны, но чашу прижимал к груди, ибо мешка уже не было.

— Он не освободится? Было бы некстати…

— Даже Семеро Тайных не освободят! Размазан внутри… вперемешку с камнем.

Томас вскрикнул хрипло:

— Ты жесток, как язычник! Он предпочел бы смерть.

— Смерть, — ответил Олег тяжело, не поворачивая головы, — это надолго, очень надолго… А у живого есть надежда.

За их спинами снова загремело, на головы и плечи обрушился песок, мелкие камни. Томас крикнул на ходу:

— Если заключение пожизненное… А сколько живут маги?

— По-разному, — огрызнулся калика. — Фагим погиб в сто тысяч лет с хвостиком, а Трцик умер от старости в сорок… Ты держи чашу покрепче! Не отвлекайся. Надо весь клоповник порушить, а не о милосердии думать по отношению к тем, кто живет нашей кровью. Как аукнется, так и откликнется!

Ступени вели вниз, коридор дважды поворачивал, Томас бережно прижимал чашу к груди.

Коридор заканчивался небольшой скромной дверью. По обе стороны двери горели, рассыпая искры, смоляные факелы. Ни стражей, ни запоров. Томас зябко передернул плечами.

Калика толкнул дверь, она отворилась без скрипа. Открылась средних размеров аскетически убранная комната. Монашески убранная, сказал бы Томас, если бы не чуял присутствия Сатаны. В стенах горели свечи, распространяя сладковатый приятный запах, посреди пещеры стоял высокий стол, а спиной к Олегу и Томасу сидел широкий в плечах мужчина в черной одежде, что-то писал на пергаменте белым гусиным пером.

Не оборачиваясь, продолжая писать, человек спросил неторопливо:

— Что задержало тебя, Вещий?

— Мелочи, — ответил Олег. Он морщился, пальцы правой руки щупали локоть левой, где вздувался огромный кровоподтек. — А что, ждал долго, Слымак?

— Ничего, — ответил человек. — Все равно заканчивал кое-какие дела.

Он отложил перо, медленно повернулся. Томаса пробрало смертельным холодом, на него дохнуло могилой. Слымак был с белыми волосами, седой бородкой, но излучал такую мощь, которой Томас ни в себе, ни в ком другом никогда не чуял. Запавшие глаза смотрели пронизывающе. Томас ощутил, что злой мудрец сразу понял его всего, оценил мысли и желания, взвесил честь и рыцарскую гордость, просмотрел воспоминание о берегах Дона и прекрасной Крижине. Слымак не выглядел силачом, но Томас уже не сомневался: шелохнет бровью — каменная стена разлетится вдребезги.

— Затея с похищением чаши, — сказал Олег медленно, — твоя?

Он говорил напряженно, следил за каждым движением главы Семи Тайных. Слымак же непринужденно откинулся на спинку кресла, закинул ногу на ногу, улыбался расслабленно, непринужденно, по-хозяйски.