Те, кто уходит и те, кто остается

А что еще было? Я заставила себя задуматься: трогали ли мы с ней когда-нибудь друг друга? Хотелось ли мне этого когда-нибудь: в детстве, в подростковом возрасте, в юности или уже взрослой? А ей? На этих вопросах я зависла надолго. А потом ответила себе тихо: «Не знаю и знать не хочу». Я допускала, что ее тело мне нравилось, но и в мыслях не могла допустить, что между нами может что-то быть. Страх был слишком силен: если бы нас застукали, забили бы до смерти.

Как бы там ни было, столкнувшись с этой проблемой, я перестала звать Дженнаро к телефону. Я боялась, что он пожалуется Лиле, что здесь, со мной, ему плохо, а то и расскажет о нашем происшествии.

Я злилась на себя за этот страх: с какой стати это должно меня волновать? Со временем меня отпустило, даже присматривать за этими двоими я перестала: невозможно же постоянно шпионить. Я посвятила себя Эльзе, а их оставила в покое. Только когда видела, что губы у них посинели, а они все не вылезают из моря, орала с берега, держа наготове два полотенца – для нее и для него.

Так пролетели августовские дни. Дом, поход за покупками, набивание сумок на пляж, море, дом, ужин, мороженое, телефонные звонки.

Иногда я болтала с другими мамочками – все они были старше меня, – и была очень рада, когда они хвалили моих детей и меня – за терпение. Они обсуждали мужей и их работу. «Муж преподает латынь в университете», – рассказывала я. На выходные приезжал Пьетро, точно так же, как когда-то на Искью приезжали Стефано и Рино. Мои новые знакомые смотрели на него с уважением: похоже, благодаря его должности даже куст волос на его голове вызывал у них восхищение. Пьетро купался с девочками и Дженнаро, придумывал для них якобы опасные задания, все четверо отлично развлекались. А потом он садился под зонт и работал, жалуясь, что недосыпает. Он часто забывал принимать успокоительное. Когда дети засыпали, он брал меня прямо стоя, на кухне, чтобы не скрипеть кроватью. Брак казался мне институтом, который, вопреки расхожему мнению, убивает в сексе все человеческое.

Однажды в субботу Пьетро прочитал в номере «Коррьере делла сера», в основном посвященном взрыву, устроенному фашистами в поезде «Италикус», короткую заметку о заводе на окраине Неаполя.

– А эта твоя подруга не на заводе Соккаво работала?

Он передал мне газету.

Группа из двух мужчин и женщины совершила налет на колбасный завод на окраине Неаполя. Сначала они выстрелили в ноги охраннику, Филиппо Кара, который теперь находится в тяжелом состоянии, затем поднялись в кабинет владельца, молодого неаполитанского предпринимателя Бруно Соккаво, и убили его, сделав четыре выстрела – три в грудь и один в голову. Я читала и представляла себе обезображенное лицо Бруно с его белоснежными зубами. О боже! Дыхание у меня перехватило.