Те, кто уходит и те, кто остается

Представить в этой роли Паскуале или Надю мне было трудно (я считала Паскуале хорошим парнем, хоть и любителем прихвастнуть: отлупить кого-нибудь он, конечно, мог, но убить – нет; а что до Нади, то эта девочка из хорошей семьи если и способна была кого-то ранить, то только острыми словечками). Зато по поводу Лилы у меня не возникало и тени сомнения: она могла составить идеальный план и свести к минимуму риски, она умела контролировать свой страх и смотреть на свои смертоносные замыслы отвлеченно, признавая за ними бескорыстие, она знала, как превратить человеческое существо в бездыханное тело и лужу крови, ее не мучили бы угрызения совести, она совершила бы убийство, веря, что творит правосудие.

Вот, значит, как! Теперь я ясно видела ее за спиной Паскуале, Нади или кого-то еще. Они подъезжали на автомобиле к площади, притормаживали возле аптеки и расстреливали Джино, тайного полицейского агента, маскирующегося за белым халатом. Они мчались по пыльной дороге, по обочинам которой высились груды мусора, к заводу Соккаво. Паскуале входил в ворота, стрелял в ноги Филиппо: стены сторожевой будки обагряла кровь, охранник вопил, в глазах его стоял ужас.

Тем временем Лила, отлично знавшая дорогу, поднималась по лестнице и врывалась в кабинет Бруно, тот успевал только радостно воскликнуть: «Привет, какими судьбами?» – а она уже выпускала в него пули: три в грудь, одна в голову.

По ночам все эти фантазии представлялись мне уже свершившимися – или начавшими свершаться – фактами; я боялась за нее, видела ее избитой, раненой, как многих женщин и мужчин, брошенных в хаос этого мира; я переживала за нее, но в то же время завидовала ей.

Мое детское убеждение, что ей на роду написано делать невероятные вещи, от этого только крепло; меня охватило сожаление, что я сбежала из Неаполя, отдалилась от нее, и мне захотелось снова оказаться рядом с ней. Одновременно меня злило, что она устремилась по этому пути, не посоветовавшись со мной, словно считала, что мне это не по зубам. А ведь я много чего знала о капитализме, эксплуатации, классовой борьбе и неизбежности пролетарской революции. Я могла бы быть ей полезной, могла бы участвовать в ее делах. Я была несчастна. Я ворочалась в постели, проклиная свое положение замужней женщины, матери семейства, – о каком будущем может идти речь, если мне всю жизнь предстоит существовать в рамках одних и тех же домашних ритуалов, как на кухне, так и в супружеской постели, – до самой смерти.

Днем сознание прояснялось, но тогда меня охватывал ужас. Я представляла себе Лилу – вздорную девчонку, которая нарочно провоцировала в других ненависть к себе, тем самым оказываясь втянутой в самые ужасные события, происходившие вокруг.