Тот, для кого живу. Продолжение

«И ведь извивается, наверное. Каждую ночь», — захлестнуло удушливой, ревнивой волной. Чтобы справиться с приступом злости, от которого неожиданно захотелось пойти и придушить эту профессиональную шлюху, усилием воли заставил себя переключиться на пьяный бред Димона.

— Че такое? — немного неприязненно спросил Влад. Не хотелось, чтобы Ксюши даже словесно касались чужаки. Пожалел, что сболтнул лишнего про сына и компромат. Наверное, на сегодня спиртного хватит — завтра важный день, не хватало еще, чтобы от похмелья башка трещала.

— Мы раз по вызову мотнулись, молодежь там бухала, соседи жаловались на шум и крики, — начал припоминать Димон.

 — И Ксенька твоя там была, в драбадан, ***, — покачиваясь от выпитого, негромко вещал Владу так, чтобы никто не услышал. — Весь туалет заблевала, до утра в отделе продрыхла.

В принципе, все были заняты стриптизершами-проститутками, и на них никто внимания не обращал. Зато Влад как будто вообще забыл о том, где находится и какие красотки кругом. Внимал только Димону.

— Ребенок дома у непонятной соседки, а она, вишь, гулять умчала. Воронов на нее тогда опеку натравил, но она не успокоилась — через какое-то время вообще из дома свалила в непонятном направлении.

Нашли ее в одном гадюшнике, замызганной общаге, у черта на куличках. Опека ее официально в розыск подала, вот мы и носились.

— Официально? — переспросил Демидов, поражаясь тому, как все удачно складывается в его пользу. А ведь, сидя за решеткой, он всерьез не верил, что у него получится доказать, что ребенку будет лучше с ним, чем с матерью. Хоть и не верил, но для себя решил, что все равно попытается, а иначе смысл ему жить, дышать, есть, пить. Отсюда и нужда в корочках липовых, а ствол… Ствол, чтобы видимость создавать, что он настоящий опер.

— Официально-официально, — подтвердил Димон. — Воронов потом вообще в больничку загремел, перенервничал с ней. Думал, что она сына подкинула куда-нибудь, а сама свинтила, задрав хвост. На каждую сводку о брошенном ребенке лично выезжал. Она его жене как-то созналась, что хотела в роддоме отказную написать, да, видимо, убоявшись твоего гнева, передумала, и, хрен его знает, может после пожалела.

— Хотела в роддоме отказную написать, — кусаясь, впивалось в мозг неотступно.

 — Передумала, а потом пожалела, — острым и больным буравчиком проникало под корку. — Гулять умотала, задрав хвост.

Хотелось заорать во всю мощь:

— Да заткнись уже, — но язык не повиновался, вместо этого прокричали лающе где-то над самым ухом:

— Лицом к стене. Ноги на ширине плеч.

Влад вздрогнул и проснулся. Потребовалось какое-то время, чтобы сообразить, где же он. В машине, во дворе собственного дома, в ожидании утра. Поднеся запястье к глазам, он сверился с часами — начало седьмого.