"Три звезды" для стюардессы

Нет времени и возможности.

Даже бывший муж, еще семь лет назад, уже после моего тесного общения с Витей, по-хозяйски положивший руку мне на попу в вестибюле гостиницы, где мы жили между рейсами, получил жесткий отпор. И больше не пробовал.

Пальцы добираются до острых лучей звезды между лопаток. Я знаю, когда он ее наколол. В отличие от тех, кто на груди.

Эта звезда – афганское наследие. Память о том восемнадцатилетнем парне, попавшем в жернова никому не нужной войны. Память об утраченных иллюзиях. О спасении от смерти. О неслучившейся жизни.

Потому что тот парень мечтал поступить в физтех. Не поступил с первого раза, пошел служить.

Все уже было по-другому.

А он сам, с трудом получив ветеранские корочки, оказался никому не нужен.

Витя рассказывал, как постоял над могилой матери… И пошел, куда глаза глядят. И пришел туда, где приютили, где сказали доброе слово.

Да так там и остался.

Я плакала, когда слушала.

А он… Он просто обнял, бормоча что-то про глупости и про то, что больше рассказывать не будет ничего, потому что некоторое глупые лисички плачут.

А я все не могла остановиться, не могла. Представляла себе его, молодого и уже столько повидавшего…

И так жалко его было. Так жалко! Не этого, сегодняшнего, сделавшего себя таким, что и жалеть-то не получалось.

Нет, того мальчика. Одинокого и никому не нужного.

Я плакала до тех пор, пока Вите, наконец, не надоело, и он не начал меня утешать самым проверенным, самым правильным способом из всех возможных.

На этом, собственно, экскурс в историю завершился, и больше он ни о чем особенно не рассказывал.

- Ну чего ты застыла там, лисичка, - бормочет он неожиданно, когда я замираю пальцами на одном из острых концов звезды, - продолжай. Мне нравится.

Я забираюсь ему на спину и начинаю разминать затекшие мышцы. Так, как ему нравится, как он любит.

Он кряхтит довольно.

Потом нашаривает меня рукой и стаскивает с себя, опрокидывая на спину.

И наваливаясь сверху.

- Лисичка, ты чего там так долго сидела в ванной?

Он мурлычет, мягко тискает. Пока еще мягко. Я знаю, как обманчивы его вроде бы пустяшные прикосновения. Как быстро они могут перестать быть пустяшными.

- Да так… - я смеюсь, отвожу взгляд, а потом неожиданно признаюсь, - мне сегодня руководство прозрачно намекнуло, что на пенсию пора. На землю. – Дополнение получается неожиданно с дрожью обиды.

Он замирает. Всматривается в мое лицо внимательно.

- Эй… Ты чего? Расстроилась?

- А ты как думаешь? Я практически двадцать лет в небе. Это мечта моя. А тут… И ладно бы причина была бы серьезная, а то из-за возраста… Обидно.

- Да, - задумчиво говорит он, - обидно. А может… Ну его? А? Хватит? На земле тоже море дел. Поженимся…

Я только выдыхаю досадливо.