Царский витязь. Том 2

Он неловко сидел на земле, уже без мешка, но по-прежнему связанный и с кляпом во рту. Лицо – синяки да чёрные сгустки, где на углах костей полопалась кожа. Волосы слиплись, одежда заскорузла и провоняла. Меркнущий свет обращал голову в череп, выхватывая лишь голубые глаза. Взгляд метался, искал кого-то, не находил.

Тайные воины стояли кольцом, злые, растерянные. Лихарь держал пленника за шиворот, брезгливо, больше затем, чтобы тот окончательно не свалился.

– Второй сын никчёмных родителей, сумевших дать жизнь мерзким отступникам! А ведь учитель надеялся, отсёкши гнилую ветвь, младшую здоровую вырастить…

Беримёд угрюмо добавил:

– И то… старший хотя бы на братьев руку не поднимал.

Он дружил с Белозубом, привечал опалённого. Белозуб помогал ему в боевом городке, охотно показывал неучам, как метко стрелять, как от стрел уворачиваться, даже ока лишившись.

Лыкаш спустился с крылечка, пошёл вперёд. Кто-то повернулся к державцу, тут же уставились все. Последние мгновения привычного мира. Неотвратимый излом, земля, уходящая из-под ног…

– Владычица… поцеловала.

В ответ поднялся ропот. Испуганный, горестный, негодующий.

– Слыхали, беспрочие, две руки ленящиеся сплотить? – Стень перекрыл голоса, ощерив разом все зубы. – Уходит сквозь тучи краса воинства, спешит на зов Матери Справедливой! Кто усомнится, что это дитя к Ней на правое колено воссядет?

У ничтожного виновника волосы торчали дыбом, склеенные кровью, пасокой, по́том. Из-под короткой палки, смявшей рот, на грудь точилась слюна.

– Белозуб однажды ошибся, был опалён, – гордо продолжал Лихарь. – Сколько лет он очистить своё имя мечтал! Нового орудья добивался ради Царицы! И взял, заслужил! В том подвиг его!.. Станет герою Великий Погреб наградой, дымные крылья к порогу Владычицы вознесут… А сколько земных дел мог ещё совершить! Вместе с Беримёдом мог встать, служение нести рядом со мной… Теперь только вспоминать доблесть его!

Рука рванула ворот, голову Ознобиши мотнуло с плеча на плечо. Брезгливая жалость, вначале мелькавшая на лицах, сменялась жаждой правого воздаяния. Отступнику, перешагнувшему братскую кровь, какая может быть щада? Выкрик Шагалы о немедленной казни в притоне и о персте, зачуранном для себя, празднословием уже не казался.

– От своего погиб! – горевал Беримёд. – Он же думал, ослушника щуняет, на увет отцовский везёт, на правое наставление. Смиловался в дороге… не чужой ведь…

– Был когда-то. Такой хуже врага, – сказал Лихарь.

– Путы снял, слову поверил…

– Враг не предаёт, он и так враг. Зато когда прежний брат! В сердце ножом!

Беримёд первый встретил орудников. Прежде других услышал их сказку. Мысль о тайных делах и возможной неправде была слишком страшна, Лыкаш гнал её, она возвращалась.