Цена покорности (СИ)

Он уже вчера попрощался со мной и сегодня не собирается поднимать эту тему. И так действительно легче, словно мы и не прощаемся вовсе.

Я опять смотрю на его руки, которые уверенно ведут машину, и думаю, что руки — это самая сексуальная часть тела мужчины. Особенно если они сильные, с выступающими венами. Когда его машина останавливается возле моего дома, мне почему-то отчаянно хочется ластиться об эти руки, как кошке, выпрашивая внимание. Но я сдерживаюсь. Мне действительно нужно разобраться в себе, понять, чего я хочу. Я благодарна Назару за то, что у меня пропала ненормальное, ужасающее желание убивать и умереть самой. Я хочу жить. Только вот как я хочу жить — не решила.

Он открывает мне дверь и помогает выйти из машины, где-то внутри зарождается сожаление о том, что я больше не проснусь в его доме, и мы больше не позавтракаем на террасе. Никто больше не решит за меня, что мне есть и что делать. Никто не даст ощущение покоя, надёжности и защищённости. Я должна все решать сама.

На прощание он просто целует мне руку, а мне хочется сделать то же самое. Целовать его щедрые дающие руки. Но Назар быстро уезжает, оставляя меня у ворот дома.

Глеб долго сомневался, прежде чем подписать разрешение на выезд ребенка, а потом все же отпустил. Он достаточно хорошо меня знает, чтобы понять, что я не способна на побег с сыном. Тем более когда мне ничего не угрожает. Я, скорее, бежала от себя и своих мыслей. Мы улетели далеко-далеко, туда, где белоснежный песок и голубая вода. Туда, где ласковый бриз ласкает тело по вечерам, а небо радует красивейшими закатами. Туда, где дышится намного легче и забывается все плохое. Прекрасное место, чтобы обнулиться.

Я очень спокойный человек, но первые дни после перелета меня до головной боли одолевали десятки эмоций: гнев, злость, обида, горечь, тоска — много всего. Днем я изображала для сына счастливую мать, а по ночам металась по комнате и не могла найти себе места. А потом прибегла к методу Назара: открыла ноутбук и нашла в соцсети Стефанию. И посыпались десятки ее фотографий. Она счастливая и беременная, одна и с Глебом и даже с моим сыном. У них своя маленькая жизнь, свой отдельный мир, которого в нашей с Глебом семье никогда не было. Как бы я ни хотела этого, мы все равно существовали как отдельные личности. У него всегда была своя отдельная жизнь, а у меня только звание матери и жены, не более. Я долго рассматривала фотографии и подписи к ним, пила вино и листала их по кругу, пока меня не начало тошнить от их счастья. Глеб никогда так на меня не смотрел, никогда так не прикасался и не любил. Может, уважал, ценил как мать ребенка, но никаких глубоких искренних чувств не испытывал. Это я строила замки из песка, а теперь поражаюсь, как быстро они рухнули. Сама придумала, сама сокрушаюсь.