Убийство городов

Дверь распахивалась. И, казалось, распахивается ее лицо, полное изумления, восхищения, лучезарного света. Он влетал в этот свет, сверкал в нем. Очищался от копоти, жестокой ярости, болезненной страсти, заставлявшей его двигаться в военных колоннах, созерцать гибнущие континенты.

Шла служба. Появлялся и исчезал отец Владимир. Развешивал синий дым, плыл в золоченом облачении, не касаясь земли. Хор в своих песнопениях плел бесконечную пряжу, завораживал. Таинственный язык, на котором шло богослужение, был понятен Кольчугину не словами, а восхитительной музыкой этих слов.

Они постигались не разумом, а печальным и любящим сердцем.

Синие волнистые горы с гаснущей зарей, и он сидит в ночном саду незнакомой виллы. Вокруг него зеленые светлячки танцуют бесшумный танец. И назавтра с отрядом сандинистов он уйдет в стреляющую сельву, неся на плече трубу миномета.

Марлевый полог в номере придорожной гостиницы и огромная, как желтый лимон, луна. Ее отсвет на стволе автомата, на стакане с водой, на слюдяных крыльях летающих муравьев, покрывших стол дрожащей чешуей. Наутро с колонной вьетнамцев, преследующих отряды Пол Пота, он углубится в душные джунгли.

Алебастровый слон, иссеченный осколками, мелькнет на обочине.

Коричневые, как кривые огромные черви, минареты Герата. Вертолеты, скользя между ними, идут на удары, выпускают черные остроконечные вихри. Боевые машины пехоты втискиваются в тесные улицы, поливая огнем глинобитные стены. И он вцепился в кромку раскрытого люка, успел разглядеть раздавленный гусеницами куст красных роз.

Кольчугин слушал хор, в котором голоса струились, как тихие стебли, и в них недоставало одного, бесконечно любимого голоса.

Вера жены, которая тихо, год от года, расцветала в ней, ее хождения в храм, книжицы и жития, с которыми она возвращалась, ее иконки, которыми увешивала стены своей комнаты, ее посты, паломнические поездки – все это было связано с ним, с его военными походами, когда она молилась о нем.

Однажды ночью она сказала:

– Ты чувствуешь, как я молюсь о тебе? Чувствуешь, как моя молитва тебя заслоняет?

Тогда в их московской квартире, с отсветами ночных фонарей, он ничего не ответил. Только поцеловал ее теплую шею. Теперь же, в церкви, он ясно, с поздним обожанием и слезной любовью стал вспоминать военные случаи, когда к нему приближалась смерть и промахивалась, отведенная ее молитвой.

Их вертолет летел в Эритрее над руслом сухой реки. Изнывающие от жажды животные сошлись к липкой луже – коричневые антилопы, седые косули и два тощих ободранных волка. Из чахлых деревьев хлестнул пулемет, пронзил обшивку у его виска. Он видел, как светится пулевое отверстие и дует сквознячок промахнувшейся смерти.

Под Кандагаром, у кишлака Таджикан, он сел на броню бэтээра.