Верные враги

Может, это нежить какая? Тогда у нас нет ни единого шанса!

Колдун на секунду задумался, потом стукнул кулаком по ладони и воскликнул:

— Вот именно! Они нарочно выставили дюжину против четверых, чтобы не оставить нам ни единого шанса на честную победу!

— Их вообще нет, — пояснил Верес, закрывая глаза и делая шаг вперед, прямо на замахнувшегося эльфа. Тот радостно оскалился, наотмашь рубанул колдуна ладонью по шее и… исчез, рассыпавшись облачком зеленоватых искр.

Мы опешили, напрочь забыв о драке. Казалось, время вокруг нас остановилось. Экзотично застывшие эльфы взрывались один за одним — кто синим, кто желтым или белым…

— Вы выдержали испытание, — прозвучал в тишине мелодичный голос Верховного эльфа.

 — Не побоявшись вступить в неравный бой, вы доказали свою отвагу. Продержавшись несколько минут, вы проявили силу и ловкость. Защищая друг друга, вы показали свою сплоченность и готовность к самопожертвованию. И, главное, вы не позволили животной ярости замутить ваш разум и не оставили поисков выхода из, казалось бы, совершенно безнадежной ситуации.

— Какие же мы хорошие, аж противно, — с отвращением прошептала я, сплюнув под ноги.

Доказали! Проявили! А я-то из шкуры вон лезла, как дура, им на потеху.

— Полагаю, мы не уроним своей чести, сражаясь под вашими знаменами, — пафосно заключил Ллиотарэль.

Слушать, что он будет плести дальше, я не стала, развернувшись к Верховным той частью тела, куда мне жутко хотелось послать их вслух, и решительно направилась к выходу из зала. Вирра, пыхтя, как ежик, солидарно семенила следом, то и дело порываясь снова цапнуть меня за штанину, но я раздраженно вырывалась.

Окликать и останавливать нас никто не стал.

— Шел, брось дуться.

— Дуются дети. А я злюсь, справедливо и осознанно.

Дети как раз не дулись — Вирра сосредоточенно ощипывала уже десятую ромашку, вся обсыпавшись гадательными лепестками, а Рест глазел по сторонам, забыв про лежащий на тарелке салат. По правде говоря, злиться за уставленным яствами столом на лужайке возле дворца, под прекрасную музыку и вторящие ей голоса невидимых певцов, могла только упрямая и мелочная старуха. То есть я.

Странные это были песни — то ли плач, то ли гимн, грустный и жизнеутверждающий одновременно.

Голоса переплетались, сливались и расходились, удалялись и нарастали, словно перекликаясь в лесу. К ним примешивался нежный посвист пастушьей свирели и трогательный, неразборчивый детский лепет, беззаботные птичьи трели, барабанный бой и пронзительный крик ястреба, парящего над бездонной пропастью. Эльфийского я не знала, но подозревала, что поется в них не о природе-погоде, а о чем-то настолько возвышенном и вечном, что не стоит и пытаться понять. Нужно просто слушать.